Июль

• 

Вечерами в «Табакерке» озвучивают порнофильмы

Вечерами в «Табакерке» озвучивают порнофильмы

Чем тут занимаются? Озвучкой порнофильмов. Вполне приличные с виду, немалоизвестные (есть и солидные) актеры — стоят перед зрителями, впившись в свои микрофоны, пялятся на экран (которого зрителям из зала не видно). А как красиво говорят!

 — О, бэби, я возьму тебя сзади.

 — Засунь свой палец поглубже…

Киндинов, он же постаревший болезненный Майер-Квасси, кашляет в неурочный момент. И режиссер Боб в который раз напоминает злобно из-за сцены: цель их искусства — «чтобы пожилая интеллигентная пара могла спустить перед телевизором…»

Нет-нет, успокою читателя: собственно «жестокое порно» на процитированных фразах в спектакле и захлебывается. Детям лучше бы их не слышать — ну так ведь не всякая пьеса для них пишется…

Поставить эту современную швейцарскую пьесу в рамках экспериментальной программы Чеховского фестиваля выпало на долю Карбаускиса — режиссера молодого, справедливо записанного в перспективные. Спектакль имел все шансы стать занудным. Но Карбаускис, балансируя где-то между комедией и мелодрамой, сумел проскользнуть.

…Сначала на сцене появляется Андрей Смоляков (он тут и официант, и владелец порностудии, и еще невесть кто) и сразу шмыг — в шкаф. Следом Сибилла (Полина Медведева) открывает тот же шкаф, а там… пусто. Потом она отдергивает занавеску в другом углу комнаты — бац, а там… и есть Смоляков. Как? Откуда? От такой телепортации зал нервно хихикает. А это только начало. Из этих синхронных обманок-путаниц героев и смыслов соткан весь спектакль. И без них — мысль о том, что повседневность рутинна, как бесконечные порноленты, могла бы показаться не очень свежей…

…Сибилла с Фрунцем сходятся-расходятся, он прыгает в постель к другой, выплывают родители Сибиллы (Алексей Золотницкий и Наталья Кочетова), и на сцене одновременно варится то, что «сейчас», и то, что было за 20 лет до того… А разницы нет. Признаться в любви — или «взять ее сзади», один черт. Это как смена шляп. Смоляков наготове, исполняет танец с двумя шляпами: вот он молодой Труффальдино — а напялил другую, и уже совсем старичок. Ему-то известно, что и дети, и родители талдычат одно и то же:

 — Я хочу тебя, детка…

 — Ты опять ревнуешь, кретин...

Жизнь бесконечно ходит по кругу — от такого открытия впору удавиться! Но когда зритель приуноет (как всякий нормальный человек, смотрящий любое порно больше 15 минут подряд) — герои резво попрыгают за ту же занавеску, в то же окно 33-го этажа. Бум. Бум.

А чой-то вы тут делаете, театр-то кончился.

Игорь Вирабов, газета «Комсомольская правда»

Шапочка в кризисе слова

Шапочка в кризисе слова
«Синхрон» Томаса Хюрлимана. Режиссер Миндаугас Карбаускис. Театр-студия п/р Олега Табакова

Тяжелы будни актеров, работающих на озвучке порнофильмов! И охай, и повизгивай, и вскрикивай сладострастно, возбуждай-помогай-способствуй неизвестно кому. И никого не интересует, что мучает скромного труженика студийного микрофона: старческий непобедимый кашель, ссора с любимым супругом или попросту творческий кризис.

Знающие люди уверяют, что швейцарец Томас Хюрлиман — персонаж маститый и знаменитый. Среди наших осин он вроде бы не известен, удалось лишь найти в журнале «Иностранная литература» рецензию на его повесть о мальчике, мучительно взрослеющем в непосредственной и постоянной близости от женских ножек и юбок: он раздает казенные тапочки посетительницам библиотеки. Из рецензии стало ясно, что за повесть автор был обвинен в антисемитизме (кажется, незаслуженно), получил престижную и денежную премию имени немецкого человека Йозефа Брайтбаха, и что повесть отличается «стилистическим совершенством».

Хотелось бы более выпукло представить себе этого господина Хюрлимана. Единственно чтобы понять, чем же его пьеса так привлекла режиссера Карбаускиса, одного из самых сильных и необычных молодых мастеров Москвы.

В «Синхроне», соотечественнике надежнейших банков и часов, традиционная комедия положений смешана с легким, но чувствительным абсурдизмом. Получился игривый коктейль с довольно мутным осадком. Подставные мужья, мнимые покойники, необъяснимые тела в постели и телевизоры, ласточками летящие в окно — это, конечно, смешно. Но ведь совершенно непонятно, откуда эти самые предметы берутся, что означают и как вообще могут существовать при полном отсутствии сюжетной интриги. Почему многократно повторяются высокопарные диалоги персонажей («Меня вытошнило обвалом розовых лепестков»). И зачем нужны все эти сдвиги во времени, пространстве и психике. Ведь смысл комедии положений в том, что только мы, зрители, и понимаем, откуда берутся чужие жены в шкафу и свои любовники под одеялом. В чем смысл драматургии абсурда, я объяснить в двух словах не возьмусь, но в пьесе с ним явно напряженно.

Итак, порнофильмы. В студии озвучивания доблестно трудятся четверо героев, из них пара молодых — муж и жена, и пара пожилых — любовники. И те, и другие маются постоянным выяснением отношений и поиском места под солнцем. И эта их маята накладывается на мучительное, снова и снова, прокручивание эротических сцен: «Я хочу тебя, бэби» — «Глубже, глубже.» Кто-то кашлянул — все сначала, а тут еще привязалась «страшная шапочка» вместо «красной».

Мысль о тотальной банальности взаимоотношений и особенно их словесных выражений, о том, что Слово находится в непреходящем кризисе (один из героев — неудачливый комедиограф, вечно пишущий одну и ту же пьесу), приходит в голову минут через пятнадцать после начала спектакля и остается в гордом одиночестве до самого конца.

Некоторые из чехарды забавных сценок, слабо связанных между собой, очень остроумны, да и просто высококлассно сделаны и сыграны. Героиня Сибила рыщет по горным альпийским пастбищам с мужем в чемодане, а два пастуха в одном лице Андрея Смолякова ей помогают. Дойдя до Верхнего пастбища, Сибила забирается по веревочной лесенке со сцены вверх, вероятно, на небеса. Остаются лишь «пастухи», чемодан с мужем и жалобный голос с высоты.

О том, почему муж оказался в чемодане, в котором лежали фотографии и рукописи, зачем Сибиле понадобилось альпийское пастбище, и почему Смоляков изображает двух пастухов, а не, например, шестерых, можно только строить глубокомысленые догадки. Продвинутая европейская драматургия как-никак!

Осталось только сказать, что в этом поиске новых путей режиссер Миндаугас Карбаускис дал возможность актерам (в том числе замечательной Полине Медведевой) подурачиться, но при этом заставил зрителей немало поскучать и понедоумевать, пытаясь вникнуть в хитросплетения актуальной швейцарской пьесы.

Мария Львова, газета «Вечерний клуб»

Порнокино: хор замученных детей

Порнокино: хор замученных детей

Томас Хюрлиман «Синхрон». Режиссер — Миндаугас Карбаускис. Театр-студия О.П. Табакова

...Да у них должны, должны быть характеры, мелкие щетинистые бесы в косметичках, неповторимый рельеф дребезга в голосе, шрамы и ушибы! В пьесе известного (в России, впрочем, поставленного впервые) швейцарского драматурга Томаса Хюрлимана «Синхрон» (2001) — шестеро персонажей. Каждая судьба — в анкетном изложении — сюжет для драмы.

Папа Цумпе (Алексей Золотницкий) кротко женился на желчной маме Цумпе (Наталья Кочетова), хотя всю жизнь любил кузена Перси и хотел бежать к нему в Трансвааль (Перси в Африке разгонял тоску, охотясь на львов). Мама Цумпе, изгоняя тень кузена из мыслей папы Цумпе, пришла в итоге к рассеянному склерозу (возможно, то было самое надежное вытеснение). И это счастье: мама Цумпе, запертая болезнью в квартире, все смотрит порнофильмы по ночному ТВ. Но никогда не узнает порнозвезду — свою дочь Сибиллу…

 А папа Цумпе дочь узнает. И знает, что Сибилла (Полина Медведева) с ее тонким лицом и невротическими причудами гордой девочки-гимназистки сменила амплуа после неудачного дебюта в легендарном Венском Бургтеатре и попытки суицида по прочтении рецензий. Папа знает и самое страшное: у дочери — столь же напряженные, как у него, отношения с кузеном Перси...

 А некто Фрунц (Никита Зверев) прикован тяжкой любовью без взаимности к Сибилле и к музе Талии: он долго и упорно писал комедии, так и не увидевшие подмостков. Теперь он ночной портье и кое-где подрабатывает.

А седой, обрюзгший герр Майер-Квасси действительно был прежде большим актером. Он когда-то потряс Фрунца чтением Рильке в Геттингенском университете: именно в тот вечер студент Фрунц понял свое призвание...

А теперь Фрунц, Сибилла и Майер-Квасси с подругой Эльфи (Ольга Блок-Миримская) вчетвером занимаются озвучкой порнофильмов. Эльфи топает ботинками трудолюбиво, как пони (это бег фавна за нимфой). Майер-Квасси, скрывая похмельную расслабленность, хрипит в микрофон: «Я хочу трахнуть тебя, бэби...»

Сибилла умеренно взвизгивает и аккуратно уточняет, куда ее трахнуть. Кто-то кашлянул. Дубль третий и седьмой: Майер-Квасси хрипит, Сибилла взвизгивает... Режиссер (и он из интеллектуалов) тоскливо цитирует Хайдеггера, напоминает труппе, как нужна их работа обществу, грозит выкинуть мизераблей на улицу. Пошел дубль восьмой. Что-то упало. Пошел дубль девятый. Ужас? Да нет. Спокойствие сохраняют все. Вплоть до зрителя.

Драму здесь не ставят. Странен дистиллированный текст. Странны дистиллированные голоса актеров (мхатовская школа явно не подготовила их к работе на передовых рубежах порнокино и бессюжетной драматургии).

В бесстрастии героев «Синхрона» — глубокая, беспамятная, склеротическая отключка от всех мыслимых оценок своей судьбы. Полная амнезия прежних ценностей (все они что-то вытеснили, подобно маме Цумпе). Да и были ли эти ценности? А был ли Рильке? Отец не проклянет блудную дочь. Майер-Квасси не забьется в судорогах а-ля Эдмунд Кин, оплакивая гений и проклиная беспутство. Что же до любви: они абсолютно взаимозаменяемы, эти люди! В Венеции, на Пьяцце, в свадебном путешествии — с разрывом в двадцать лет — две пары произносят те же комплименты и упреки друг другу.

 А Официант (Андрей Смоляков), Белый Пьеро «Синхрона», мечется между их столиками, прыгает из эпохи в эпоху, путая сдачу — лиры и евро.

Какая печальная IKEA душ-трансформеров, собранных из стандартных деталей (точно как и единая декорация квартиры-отеля-порностудии). Депрессия так глубока, что персонажи Хюрлимана предпочли забыть, вытеснить все, что отличало их друг от друга. Нет целей. Нет ценностей. Нет табу. В «белом абстракционизме» безжизненного и безжеланного бытия и актеры истаивают, как тени (исключение — блаженный и убогий Белый Клоун Смолякова, точно забредший сюда из другой пьесы).

И весь «Синхрон» чуть напоминает некий «белый зал № 25» в IKEA — с вежливыми, тускловатыми вещами, вытеснившими из сознания само понятие «ручная работа». (И такое вытеснение — ноу-хау этих вещей, их видовая черта, их гордость).

Талантливый режиссер Миндаугас Карбаускис, возможно, забрел в этот зал по причине молодого любопытства ко всему непривычному.
       
                                                                                                                                                                 Елена Дьякова, газета «Новая газета»

Белый бычок в страшной шапочке

Белый бычок в страшной шапочке
«Синхрон» Т. Хюрлимана. Театр под руководством О. Табакова и Международная конфедерация театральных союзов

«Вы что-нибудь поняли?» — спрашивают друг друга расходящиеся после спектакля зрители. Как же мы все-таки привыкли к беспроблемному «потреблению» театральных действ. За публикой Чеховского фестиваля любопытно наблюдать. Зрители берут штурмом театральные двери, а потом массово спасаются бегством в антракте. Непривычное вызывает отторжение, но надо привыкать, иначе не выбраться из сценического ступора.

Миндаугас Карбаускис — один из тех, кто пытается это сделать, причем непреднамеренно: без деклараций, неуемного пиара и эпатажа. Причем Карбаускис занимается тем, что интересно прежде всего ему самому, а выходит, что его персональные опыты как нельзя лучше вписываются в поисково-экспериментальную картину. Он открывает публике неизвестные ей драматургические имена или новые пьесы имен известных, подбирая при этом каждый раз новый постановочный ключ. Его пятый московский спектакль исключением не стал.

«Синхрон» швейцарского автора Томаса Хюрлимана — произведение достаточно свежее (2001 год) и, конечно, крепкий орешек. По-западному жесткое, без намека на сантименты. Экспериментальная игра со временем, которая, впрочем, придумана не сегодня и не им. Навороченный ребус, в котором закодированы простейшие вещи, а банальность возведена в абсолют и приобретает от этого символическую подсветку. «Синхрон» как профессия (персонажи озвучивают порнофильмы) и как символ близости и общности. Возникающий самопроизвольно в смещенной реальности и недостижимый в «быту». Герои ходят по замкнутому кругу, заученно твердя одни и те же фразы, а любая попытка из этого круга вырваться дает эффект бумеранга. Люди рождаются, женятся, расстаются, рожают и теряют детей, умирают — все течет, ничего не меняется. Элементарность, которую и трудно, и без надобности словесно объяснять. Неслучайно же один из текстовых рефренов, кстати, принадлежащий персонажу-драматургу, звучит: у меня кризис слова.

Впрочем, пьеса Хюрлимана не столь серьезна, как может показаться на первый взгляд. Умные цитаты из Канта, Гегеля или Кьеркегора, вложенные в уста невидимого владельца порностудии, иронично звучат невпопад и не к месту, нахально вклиниваясь между охами, стонами и соответственными репликами «синхрона». Кризис слова, что и говорить. Да и измордованные бесконечной и унылой повторяемостью персонажи не столько страдают, сколько играют — во всем известную сказку про белого бычка. Серьез восприятия загнан глубоко вовнутрь и прикрыт смешными, легкими, а то и фарсовыми эпизодами. И в этом, конечно, заслуга режиссера, нацелившегося на комедию по форме, но с явным трагическим «двойным дном».

Апология штампа, клише и круговой бессмыслицы, безусловно, способна вогнать в депрессию. Но, как оказалось, далеко не каждого. Карбаускис, возможно, вовремя вспомнил известную истину о том, что если не можешь изменить обстоятельства, измени свое отношение к ним. А замкнув все на чисто театральное представление, сместил эмоциональные акценты, добавил легкой игровой атмосферы. И замечательным образом вписал все «синхронные» перипетии в веселенький и незатейливый «быт». На сцене среднестатистический интерьер: кресла, кровать, шкаф, душевая кабина, цветные занавесочки на окне (сценография Владимира Максимова). Стоит вынести несколько микрофонов и старенькое видео — готова студия звукозаписи.

В этой обыденности с первых же секунд действия воцаряется легко обыгрываемый абсурд: герои, попадая в замкнутое пространство, не узнают себя и друг друга, меняют партнеров, выпадают из времени, возносятся с «нижнего» на «верхнее» пастбище и т.п. Одеяния всех похожи до смеха и разнятся разве что размерами (костюмы Светланы Калининой). А потому получается комедия без переодеваний с непохожими двойниками и забавной путаницей. Минуту спустя все встанет на свои места: у микрофонов выстраиваются четверо неудачников-синхронистов: актриса Сибилла (Полина Медведева), драматург Фрунц (Никита Зверев) и видавшая виды парочка без определенных занятий, Майер-Квасси (Евгений Киндинов) и Эльфи Гланц (Ольга Блок-Миримская). Старательно стонут и взвизгивают, стучат каблуками и щелкают плетью, кашляют и заразительно путают текст (чего стоит один только пассаж о «страшной» шапочке и ее бабушке). И вот беда, отойдя от микрофонов, продолжают общаться друг с другом почти в том же ключе: фразы, конечно, другие, но затверженность ритма и интонации сбоев почти не дают.

Хоть как-то привести все это к общему знаменателю (при изначальной недостижимости цели) доверено «человеку театра» Андрею Смолякову (он же владелец порностудии, он же слуга Труффальдино, он же дуэт мифических пастухов и т.д.). Бесшумной тенью проносящийся туда-сюда, он таскает микрофоны и телевизор, открывает «окно в Венецию» и тут же ныряет туда под всплеск невидимой воды, блистательно «раздваивается», одновременно обслуживая две парочки, попавшие в ресторанчик из разных времен. И единственный пытается сохранить здравость рассудка по причине принадлежности к несколько иному измерению. Он же ставит финальный аккорд спектакля, наводя порядок в опустевшей комнате: оправляет постель, задергивает занавески и заново расстилает вечный театральный коврик. Игра закончена. Да здравствует игра, закольцованная в бесконечность!

Между тем Карбаускис непроизвольно настраивает публику на синхронность эмоционального восприятия. А оно, к счастью, нестабильно, иначе апофеоз банальности спровоцировал бы режиссера на постановку банальной же «комедии положений». «Положения» эти порой фарсово-уморительны, с традиционным залезанием в шкаф или в кровать. Но когда на той же кровати оказывается спеленутая, как младенец, Сибилла- Медведева, только что этого младенца потерявшая, с плачем-колыбельной, звучащей таким диссонансом к прочему «синхрону», это явно сбивает всех с наезженной колеи. И таких моментов здесь немало, причем этот диссонанс зачастую глубоко спрятан в ситуации, а вытащить его можно скорее при помощи ощущений и ассоциаций, нежели здравых логических рассуждений. 

Спектакль Карбаускиса при его заведомой выстроенности, грамотности и разыгранности как по нотам, нацелен все-таки не на массовый арт-обстрел (переведите слово «арт» как «искусство») публики, а на точечные попадания, которые случаются не со всеми. А все «синхрон», требующий и мастерства, и определенных усилий, и счастливой случайности.

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Синхронное плавание

Синхронное плавание

В рамках Международного театрального фестиваля им. Чехова «Табакерка» показала «Синхрон» Томаса Хюрлимана

Швейцарский драматург Томас Хюрлиман сочинил хитрую пьесу, запутанную донельзя. Неудачливые актеры-синхронисты озвучивают порнофильмы. Как часто повторяет их режиссер, для того, чтобы интеллигентные пожилые люди могли получить удовольствие, сидя перед телевизором. Это, так сказать, основа. А поверх нее автор и режиссер вслед за ним, ловко используя гротеск (то комический, то печальный), переводят слово «синхрон» в разряд метафизических понятий. Как будто бы нарочно споря с Толстым, Хюрлиман хочет уверить публику, что все семейные пары несчастны абсолютно одинаково. Ну, или синхронно, если вам так больше нравится.

Семейных пар здесь три, и они без конца путают свои квартиры, кровати, ну и жизни в конце концов тоже. О словах и не говорю. Во время озвучения, стоя перед микрофоном, всякий раз кто-то ошибается, и текст повторяется заново. То же и в жизни — одни и те же упреки, оправдания, скандалы, расставания. «Жизнь — это повторение, дети мои», — философски рассуждает режиссер синхрона по имени Боб. Швейцарский автор, похоже, явный пессимист и в счастливый исход семейной жизни не верит вовсе. Карбаускис смягчает ситуацию очевидной театральностью происходящего. Все привычные ходы, комедийные приемы, известные испокон веку, берутся в расчет и ловко выворачиваются наизнанку. Спектакль играется легко и как бы впроброс, путаность сюжета, грозившая непониманием, смотрится здесь весьма комично. По Карбаускису заваривает всю эту кашу некий лицедей, играющий то того, то другого и никого в частности. У него даже имени нет в программке, просто написано — Андрей Смоляков. После того как незадачливые герои исчезают один за другим в окне 33-го этажа, именно он, режиссер-распорядитель, уходя, задергивает за собой шторы. В театре положено в конце давать занавес.

Марина Зайонц, журнал «Итоги»