Сонный марафон

Сонный марафон

«Бегъ». Театр п/р Олега Табакова. Постановка Елены Невежиной, художники — Владимир Мартиросов, Анастасия Глебова

Поставить в «Табакерке» именно «Бег» — во всяком случае смелая идея. Размеры здешней сцены куда более отвечают, скажем, «Зойкиной квартире». Или, если уж очень хочется протянуть в обратном направлении линию гражданской войны, начатую когда-то «Бумбарашем», можно было бы взять «Дни Турбинных». Елка, рояль, любовь, красивая женщина, камерная обстановка...

Выбором пьесы смелость Елены Невежиной, собственно, и исчерпывается. Твердый знак в конце слова «Бег» не в счет — только ленивый журналист не указал госпоже режиссерше, что большевики объявили языковую реформу в 1918 году, а пьеса написана Булгаковым в 27-м, и даже самые ранние события в ней датируются осенью 20-го. При этом наиболее наблюдательный из критиков — Александр Соколянский — справедливо заметил, что по старорежимным правилам «бегу» вообще полагается не «ер» в конце, а «ять» в сердцевине. Не хочется язвить, что вот, мол, постановщица оправдала собственную фамилию, но, помилуйте, как удержаться?

Среди модных режиссеров нового поколения Невежина была первенцем, и это ей здорово повредило. Феномен современной театральной практики, о котором «Новые Известия» уже писали: молодому дарованию не дают дозреть на общем кустике, срывают зелененьким и обкладывают ватой. Из потенциального стайера делают сиюминутного спринтера, звезду на два сезона. Поскольку бежать требуется не стометровку, а целую жизнь, лидеры потихонечку отстают. Так отстала Невежина — и от Серебренникова, и даже от Чусовой, потому что и Чусова, и Серебренников ищут, экспериментируют, шокируют, а Невежина ставит удобные средние спектакли для удобного среднего зрителя.

Ругать премьеру не за что. Хвалить особенно тоже. В соотношении с пьесой спектакль измеряется иной глубиной — как будто попытались сымитировать морские волны в бассейне. Родовые болезни у этого «Бега» вполне типичные: самая ценная составляющая — исходный драматургический материал; первый акт слабее второго; женщины хуже мужчин (как только мужики остаются одни, действие сразу обретает масштаб и смысл). Не достает тонкости, ощутима фальшь в мелочах, а мелочи ведь так важны для Булгакова... 26 персонажей разложены на 17 исполнителей, поэтому Денис Никифоров и Юлия Полынская играют по три роли, а Дмитрий Петрунь, Алексей Усольцев и Алексей Гришин — по две. В силу чего возникают недоразумения и лишние смысловые связи: например, комендант станции вдруг превращается в тараканьего царя Артура Артуровича, а тот, чье лицо в первом акте принадлежало хлудовскому адъютанту, во втором неожиданно оказывается слугой Корзухина...

«Табакерка» страдает от недостаточного кондиционирования, и зрительская мысль невольно отвлекается на то, как жарко, наверное, актерам в шинелях, папахах, башлыках и войлочных бурках. Бурка, кстати, очень к лицу Михаилу Хомякову-белому Главнокомандующему, чьим прототипом считается Петр Врангель. Хомяков в усах и бородке а-ля государь-император, статный, осанистый, с благородными модуляциями сильного голоса, просто роскошен. Лицезреть его на сцене — самодостаточное эстетическое удовольствие. Безусловно, хорош Виталий Егоров-Голубков: «старорежимная» егоровская интеллигентность, чуть женственная утонченность здесь чрезвычайно в кассу. Генерал Чарнота (получивший имя-отчество в память о Малюте Скуратове, Григории Лукьяновиче Бельском), сыгранный Александром Моховым, малоинтересен как действующий генерал-майор в первом акте, зато устраивает себе, бездействующему и опозоренному, бенефис во втором. Когда обаятельный раздолбай в исподнем азартно режется в карты и хлещет водку сразу из двух рюмок, а патефон надрывается, и казачок пляшет, как заводной, зал оживляется, хохочет и аплодирует.

Андрей Смоляков, если можно так выразиться, очень подходящий Хлудов, ибо своим «кащеевым» лицом до дрожи напоминает Владислава Дворжецкого. Прототип Хлудова, Я.А. Слащев, как известно, все-таки вернулся в Советскую Россию, где в январе 29-го года и был благополучно застрелен родственником одной из своих многочисленных жертв. Слащев страдал тяжелой формой неврастении, правда, его мания была связана не с муками совести, а с подозрениями, что вокруг сплошные «социалистические заговорщики». Смоляков прекрасно отыгрывает болезнь — если бы этого Хлудова освидетельствовали медики, ему бы, как Буданову, приказали лечиться, лечиться и лечиться, а все проступки списали бы на состояние аффекта. Из двух вариантов финала — самоубийство либо возвращение Хлудова — Невежина выбрала первый. Булгаков, говорят, так окончательно и не определился, потому что уже задумывал образ Понтия Пилата, и безумный генерал стал для него чем-то вроде двойника прокуратора Иудеи.

С постановочной точки зрения спектакль Невежиной предельно прост: паровозы шипят, вагоны грохочут на стыках, то и дело на сцену врывается бешеный вальс, и прямо под носом у первого ряда раскачиваются завернутые в мешковину «трупы». Все очевидно, все предсказуемо, все знакомо, как имена и названия: Фрунзе, Буденный, Севастополь, Джанкой... Актеры хорошие, но не потрясают, зрелище добротное, но не ах. Спокойно, ровно, сонно. Что, впрочем, соответствует подзаголовку булгаковской пьесы.

Елена Ямпольская, газета «Новые известия»