Игры разума

Игры разума

«Аркадия» Тома Стоппарда в Театре п/р Табакова

Спектакль, поставленный Александром Мариным, вероятно, будет иметь успех у публики. Однако вряд ли кто, посмотрев его, поймет, почему английские критики величают «Аркадию» чуть ли не лучшей пьесой ХХ в. Что в ней такого, помимо изящно закрученного сюжета и остроумия-то сентенциозного («Если б Создатель следовал твоей логике, он сотворил бы... не живой сад, а разве что садовую беседку»), то грубого («Я надеваю туфли. — Почему? Вы уходите? — Нет. Просто хочу пнуть вас в задницу»)? Фу-ты, ну-ты, новый Шекспир родился...

Автор «Аркадии» действительно испытал прямое, каноническое влияние Шекспира. Всякий вспомнит великолепный дебют драматурга, пьесу «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (1966) , но речь сейчас не о ней, вернее, не только о ней. Том Стоппард (с 2000 г. — сэр Томас) именно по-шекспировски вплетает в упругую сюжетную канву сугубо философские вопросы. Как во Вселенной сочетаются хаос и порядок? Существует ли бессмертие и если да — то зачем? Нужно ли верить в науку и если нет — во что нам верить? Можно ли предсказать будущее или хотя бы понять прошлое? Абстрактной игрой ума тут и не пахнет: выясняются вещи, определяющие судьбу персонажей и жизненно важные для самого автора.

Том Стоппард именно по-шекспировски относится к людям, которым скучно обо всем этом думать, он отнюдь не брезгует профанами. Для шекспировских современников «Гамлет» был по преимуществу историей хитроумного принца-мстителя, иногда от меланхолии впадающего в заумь: очень интересной, временами захватывающей историей — что ж, и на том спасибо. Для людей, пришедших на спектакль Марина, пьеса «Аркадия» осталась пьесой о забавной и запутанной жизни английского поместья, которое почтил своим визитом лорд Байрон (на сцене он так и не появляется, какая досада), а также о современных ученых, которые увлеченно копаются в этой жизни. Любовные интриги ХIХ в. выглядят очень занятно, научные интриги наших дней — еще занятней: что еще нужно, чтобы провести культурный досуг с приятностью? Если бы вдобавок сократить трехчасовой спектакль минут на сорок, совсем хорошо бы стало.

Коротко говоря, «Аркадия» в Театре п/р Табакова — спектакль симпатичный, но, скажем так, рассчитанный на зрительское простодушие. Смысл пьесы считывается поверхностно, игра, за некоторыми исключениями, аляповата: артисты слишком увлеклись сочинением «живых карикатур». Нет спору, Стоппард дает театру повод порезвиться. Его персонажи карикатурны сами по себе. Автор не щадит даже любимых своих героев — ни юную аристократку Томасину, девушку с задатками гениальности и судьбой мученицы (Лина Миримская), ни ее учителя Септимуса Ходжа, кембриджского денди (Александр Фисенко), ни честную исследовательницу Ханну Джарвис (Луиза Хуснутдинова). В каждом есть комические черточки, каждый попадает в нелепые положения.

Стоппард, при всей его философичности, прирожденный комедиограф, и этим все сказано. Беда в том, что заданная карикатурность усилена, дополнительно огрублена: сценический рисунок выглядит как шарж Обри Бердслея, переписанный Кукрыниксами. Справедливо ли корить за это режиссера — и да и нет.

Не похоже, чтоб Марин принял «Аркадию» за современную салонную комедию: судя по некоторым приметам, он понимает задачи автора, чувствует стиль, да и вообще много чего знает. К примеру, он знает разницу между дендизмом и щегольством; знает, что «грубые» фраки (служившие одеждой для верховой езды) были вызовом светской утонченности и французской моде: денди оделись во фраки так же демонстративно, как хиппи — в драные джинсы. Он знает, с каким наслаждением денди издевались над своими незадачливыми подражателями: именно так Септимус дурачит бездарного поэта Чейтера (Дмитрий Бродецкий, играющий весьма топорно). Марин понимает и то, что переделка старого парка под новый «живописный стиль» в пьесе Стоппарда — знак крушения культуры, вырубка английского Вишневого сада. XVIII век кончился, вынесен приговор искусственным идиллиям и аркадиям — пасторальным пейзажам, которые позволяли сентиментальным землевладельцам «притворяться, что Боженька их только что сотворил вместе с природой». А главное — Марин понимает, что для Тома Стоппарда романтический миф XIX в. ничем не лучше и не хуже прежнего, классицистического: такой же блеф и тоже скоро лопнет.

К сюжету, разворачивающемуся в наши дни, Марин отнесся не менее вдумчиво, чем к историческому пласту пьесы. Он не поленился выяснить, что это за штука-«итерация», о которой столько говорят во 2-м действии «Аркадии». Он знает, зачем ведутся эти разговоры и куда они ведут. Не удивлюсь, если ему известны и «фрактал Мандельброта» (Стоппард о нем не упоминает, но без этого математического открытия, сделанного в 70-е гг., не было бы самой пьесы), и теория фрактальных множеств, обогатившая науку ХХ в. бессмысленным, казалось бы, понятием «детерминированного хаоса». Сам я в этом плохо разбираюсь, но мне, как дошкольнику, объяснили: Мандельброт вывел алгоритм, по которому все ромашки растут ромашками, а теория фрактальных множеств объясняет две вещи: во-первых, почему, когда обрываешь лепестки, на одной ромашке выходит «любит», а на другой — «к черту пошлет», а во-вторых, почему сам Господь Бог не знает, какую ромашку я сорву третьей. Создавая мир, Он, по благости своей, ввел в систему элемент хаоса — а если б он этого не сделал, уже кроманьонцы, наверное, сошли бы с ума от всеобщего единообразия и перевешались на лианах (ужас этой картинки в том, что и лианы были бы одинаковыми).

Будущее непредсказуемо. Мы знаем его только в самых общих чертах: мы умрем. «Смерть ужасна, но по сравнению с бессмертием — не такая уж плохая перспектива». Это не реплика из «Аркадии», это личное мнение сэра Тома Стоппарда, впрочем, вполне согласующееся со смыслом пьесы.

При таком взгляде на вещи многие человеческие занятия теряют смысл. Неприятней всего Стоппарду люди, мечтающие переделать мир и увековечить свою переделку. Им посвящена его новая пьеса «Берега Утопии», поставленная три месяца назад в лондонском Национальном театре (среди персонажей — Герцен, Бакунин, жестоко окарикатуренный Маркс и др.). Спектакль идет девять (!) часов и пользуется бешеным успехом.

Люди, мечтающие увековечить самих себя, более сносны, но чем жарче их пыл, тем смешнее они выглядят. Самый несимпатичный из персонажей «Аркадии», профессор Солоуэй, всеми правдами и неправдами пытается открыть какой-нибудь секрет из жизни Байрона — и поэтому срамится на весь свет, опубликовав сенсационные (сплошь липовые) сведения о дуэли поэта Байрона с поэтом Чейтером. Алексей Гуськов, исполняющий роль Солоуэя, забавно пародирует Илью Гилилова, автора в свое время нашумевшей книги «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса».

Повторяю: Марин все прекрасно понимает. Проблема в том, что ум и эрудиция остались его личными достоинствами: вложить их в спектакль не удалось.

Актеры играют кто во что горазд, и Марин не в силах добиться от них хотя бы элементарной ровности исполнения — что уж говорить о сложной игре стилей, о зарифмованности событий, окликающих друг друга через века: мимо, все мимо! Интеллектуальный жар пьесы улетучился, комические сценки оказались единственным внятным содержанием «Аркадии».

Разрыв между пониманием и воплощением неспособность передать свои мысли и ощущения другим — все это заставляет сомневаться в режиссерских способностях Александра Марина. Лучшие свои спектакли («Идиот», «Утиная охота») Марин строил на узнаваемых, проверенных решениях. Чем меньше он придумывал, тем лучше получалось, когда же Марин давал волю фантазии и активно брался за работу («Девушки битлов», «Песочный человек»), волей-неволей возникал вопрос: может быть, это не его работа?

От актерской профессии Александр Марин все больше и больше отдаляется. С режиссурой сложилось только то, что сложилось — вряд ли стоит тешить себя надеждами на бурный и неожиданный всплеск таланта. А человек он все же толковый: многое знает, думать не ленится, хорошо владеет словом...

Говорю почти серьезно: Александр Марин, если он хоть в какой-то степени склонен к литературному труду, мог бы попробовать себя в театральной критике. А что, писать газетные рецензии — дело хорошее. В конце концов, не зря же шесть лет своей жизни отдал газетной работе англичанин чешского происхождения сэр Томас Стоппард. Набил руку на заметках — глядь, и в великие люди выбился.

Александр Соколянский, газета  «Ведомости»