Лицедей — это диагноз
-
-
Лицедей — это диагноз
Миндаугас Карбаускис поставил пьесу Томаса Бернхарда «Лицедеи». Третья
работа режиссера закрепила успех двух предыдущих спектаклей
Перед премьерой из «Табакерки» донеслись удивительные слухи: спектакль
ожидается, что называется, не для всех. Такое вот что-то интеллектуальное
у нас получается — уж извините. Удивительным было не то,
что извиняются, а то, что допустили. И не просто допустили,
а прямо-таки поощряют, вопреки устоявшемуся мнению об этом театре как
о рассаднике актерского своеволия. В театре, демонстративно
обходившемся без штатного режиссера, дали вдруг волю совсем молодому человеку,
только что выпустившемуся из РАТИ (мастерская Петра Фоменко), — пока
еще без громкого имени, но уже с репутацией. Что-то, значит, Табаков
имеет в виду и держит до поры до времени за пазухой
как козырную карту.
А репутация у Карбаускиса ясное дело какая — наследник Эймунтаса
Някрошюса, «сумрачного гения», известного своими головоломными метафорами
и очевидной некоммерческой ориентацией. И то сказать: литовец,
значит, наследует. Но, похоже, Карбаускис никому наследовать
не собирается, он сам по себе — режиссер. Что называется,
от Бога.
То, что это профессия штучная, было известно всегда. Даже во времена
расцвета русского театра. А уж в смутное время потерь
и уходов проблема эта вынуждает театральную общественность всякий раз
тяжело вздыхать об ушедшем счастье, заламывать руки и говорить
о падении с пьедестала, на котором стояли и хотим стоять
вечно. И правда, дебюты теперь случаются часто, персонажи, на которые
охотно клеят ярлык со словом «надежда», мелькают время от времени
на нашем театральном горизонте, вспыхивают и пропадают — кто
куда. И как угадать: то ли мы со своими ожиданиями
поторопились выскочить, то ли им всем закалки не хватило?
Театр дело такое — сжирает с потрохами.
Карбаускис не просто мелькнул. Про него с первых, еще студенческих
работ было ясно — талант, а теперь ясно и другое: театр его
не сломал, напротив, это он на наших глазах расшатывает корневые
антирежиссерские убеждения «Табакерки». Такого в «надежды»
не запишешь. Перед камерами не мелькает, интервью не дает,
заумные театральные манифесты не объявляет. Работает. Три спектакля
за первый сезон в профессиональном театре — это вам
не шутки шутить (первыми были «Долгий рождественский обед»
в «Табакерке» и «Старосветские помещики» во МХАТе
им. Чехова). Вот, может быть, именно это он и взял у своего
учителя Петра Фоменко — любовь к работе и презрение
к пустым словам. Или сам таким уродился, теперь уж не угадать.
На сей раз Карбаускис поставил пьесу австрийского драматурга Томаса Бернхарда,
которого у нас издали, но поставить никто пока не решился. Автор
этот числился скандалистом, дважды номинировался на Нобелевскую премию
и ни разу ее не получил, написал какое-то подозрительное
завещание, чтобы, мол, не ставились его пьесы в родной
Австрии. .. Словом, все у него непросто — и жизнь
с вывертом, и тексты не пойми как ставить. Пьеса, которую
Карбаускис взялся репетировать, называется скупо — «Лицедей». Лицедей
(по-нашему — шут гороховый) — это человек, который всегда играет
и никак не может (или не хочет?) остановиться.
Он ухитряется из всего устроить театр: из еды, из сна,
из общения с родными, знакомыми и незнакомыми людьми. Кстати
говоря, далеко не всякий артист — лицедей. На самом деле это
особая каста безумцев, гуляющих по миру и опознающих друг друга
по высоко вскинутой голове и свирепому блеску глаз. Похоже, Бернхард
чувствовал таких людей, как самого себя, а Карбаускис, может быть, сам
и не таков, но лицедеев явно любит. Это из его
спектакля очень видно.
Героя зовут Брюскон, и он не кто-нибудь, а актер
государственного театра: ездит с семьей по провинции, представляя
пьесу собственного сочинения «Колесо истории», где действуют Наполеон, Черчилль
и Мария Склодовская-Кюри. Его играет Андрей Смоляков. Играет блестяще,
а главное, со знанием дела. В ожидании вечернего представления,
которое должно свершиться в трактире какого-то заштатного городка,
он говорит не закрывая рта. Принимает красивые позы, картинно
кутается в потертую шинель, ссорится с детьми (сын и дочь
вынуждены играть в его «великой» пьесе), гневается на жену
(она — «антиталант»), пудрит мозги трактирщику, ошалевшему от этого
потока слов, жестов и поз. Покрасоваться лицедей любит. Вскидывает
руку эдак как-то эффектно, а потом вдруг раз — и шлепнется
на пол, как балаганный шут. В программке так и написано, что это
«комедия, которая на самом-то деле, конечно же, трагедия, или наоборот».
То есть все тут перепутано, как и положено в театре, —
пафос, пошлость, поэзия, глупость и драматизм.
Ожидаемый спектакль так и не состоялся. Грянул дождь и разогнал
любопытствующую публику по домам. Для человека, умильно греющего лицо под
лучами театрального софита, это драма. А для того, кто выкрикнул вдруг
среди прочего восторженного бреда: «Сцена — это тюрьма», — надо
думать, освобождение. Но самое интересное, что это один
и тот же человек. Лицедей, ничего не поделаешь.
Марина Зайонц, журнал «Итоги»
