Май

• 

На нарах творчества

На нарах творчества

С трудом преодолев некую «застойную» паузу, к финалу сезона Табакерка вдруг решительно начала набирать обороты, возвращая к себе внимание и доверие публики. На сей раз стосковавшемуся по ярким событиям зрителю был представлен, пожалуй, лучший спектакль не только текущего, но и минувших сезонов — «Лицедей» Т.Бернхарда в постановке М.Карбаускиса.

Все выстрелы этого многоствольного залпа попали «в яблочко». Во-первых, тема лицедейства, театра - любимейшая актерская тема. Во-вторых, открытие для российского зрителя нового драматургического имени (хотя в остальном миру Т.Бернхард еще при жизни был достаточно знаменит). В-третьих, очередной опус М.Карбаускиса, одного из самых ярких представителей молодой режиссуры. И, наконец, блистательная актерская моноработа А.Смолякова и достойный аккомпанемент его почти безмолвного окружения.

Австриец Томас Бернхард - музыкант, критик, поэт, драматург - некогда снискал репутацию скандалиста. В основном по причине того, что полностью игнорировал официальные культурно-светские круги своего отечества и не желал вписываться «в процесс». Так и не получил Нобелевскую премию, хотя номинировался дважды. Отнесся к этому с иронией, но на родимую Австрию сильно обиделся: его завещание содержало категорический запрет на публикацию и постановку его произведений на родине.

К счастью, на Россию этот запрет не распространяется. Считайте, нам повезло, потому что «Лицедей» - истинный подарок актерам и публике. «Комедия, которая на самом-то деле, конечно же, трагедия, или наоборот» - так в программке обозначен жанровый подзаголовок. А впрочем, какие уж тут жанры, когда это сама жизнь: неоформленная, непричесанная, пульсирующая. Наизнанку вывернуто знаменитое актерское «нутро» - амбиции, сомнения, обиды, надежды, разочарования, самообольщения. И действия-то никакого нет - странствующий семейный квартет лицедеев Брюсконов готовится разыграть эпохальную драму собственного сочинения «Колесо истории» в... богом забытом трактире. Два часа сценического времени, два часа подготовки к выходу - поверьте, они безграничны. Можно родиться, обрести призвание, разменять его по «государственным театрам» и кабакам, сохранить в него веру, грубо провалиться и уйти непобежденным. Это, конечно, о главном герое Брюсконе, но и о Бернхарде и, безусловно, о самом Смолякове.

Миндаугас Карбаускис, мастер постановочных эффектов и виртуозной театрализации действия, на сей раз безболезненно изменил самому себе. А скорее всего просто продемонстрировал еще одну грань своего дарования - сакраментальное умение «умереть в актере». Хотя эмоционального, но зачастую нелогичного хаоса так называемого «моноспектакля» все же не допустил. Равно как и скуки, присущей многословным сценическим созданиям. Уподобился опытному ювелиру, классно огранившему драгоценный камешек. Брюскон - Андрей Смоляков подан крупным планом, как в кинематографе или в некоем оркестре, где он - первая скрипка.

Лицедейство - диагноз интернациональный и вневременный. Труднопроизносимые названия австрийских деревушек ничего не значат. Деревянный трактирный настил - все равно сцена. А душевный настрой главного героя с легкостью трансформирует ее в любое состояние: тюремный каземат («артист - это всегда заключенный с перспективой смертной казни»), соответственно эшафот, место триумфа или скандальный загончик. Там, на этой вечной сцене, можно жадно хлебать куриную лапшу или парить в тазике ноги, попутно «выстреливая» высокопарным монологом. Можно репетировать под звучное поросячье хрюканье и на ходу сочинять новый сюжет. Можно тиранить неразумных великовозрастных детишек, Феруччо (Алексей Усольцев) и Сару (Лина Миримская), изводить находящуюся «на грани» супругу (Надежда Тимохина), уродуя гримом и шпильками ее лицо и прическу - и тут же страстно всех обнять в порыве отеческой любви. Впрочем, любовь эта тоже взята из какого-нибудь «Короля Лира». А на вопрос Брюскона «кто я такой?» ответа так и не находится.

Потому Андрей Смоляков и играет лицедейство одновременно как божий дар и наказание. Его персонаж столь же одинок и самодостаточен, каким был, вероятно, и сам Бернхард. «Брюскон, артист государственных театров», - высокопарно и гордо представляется это странное существо в растянутом свитере, стареньком пальтеце, с растрепанными остатками волос, с измученным лицом, по которому градом катится пот. Через минуту «государственным театрам» достанется по первое число. Брюскон - Смоляков отчаянно, самозабвенно, то падая, то тяжело поднимаясь, строит свою театральную империю - крохотную, полуцивилизованную, полуварварскую. Един во всех лицах - драматург, режиссер, антрепренер, педагог, артист, отец семейства. Семейства, которому осточертело все, включая сумасшедшего папашу и его дурацкие затеи.

Ах, как можно было бы красиво рыдать, разрывая на груди театральный костюм! Это вечное актерское унижение - метать бисер перед свиньями (в местном трактире - «День кровяной колбасы»). Уже все готово, Брюсконы, облаченные в костюмы, разглядывают сквозь дыры в самопальном занавесе собравшуюся публику. Но нет: ждем бургомистра. Еще несколько минут утомительного хождения туда-сюда под аккомпанемент театральных афоризмов, создающихся на ходу. Ждем жену бургомистра. О, ужас - в «зале» компания школьников. А там, справа, - и вовсе парализованный калека. Их мы не видим. Все это играет Брюскон - Смоляков, виртуозно синтезируя ощущения своего героя, себя, да и публики тоже. Но рыдания если и слышны, то весьма театральные. Брюскон и компания, вдохновляемые Бернхардом, укрываются от излишних нервических надрывов в спасительную тень иронии. А как же иначе, настоящий артист способен метко обыграть и собственный провал.

Впрочем, провала не случилось. Равно как и ожидаемого спектакля. Поскольку в момент пролога вдруг хлынул проливной дождь, и публика, скрытая за занавесом, заметалась с ведрами и тазами в попытке уменьшить размеры бедствия. И лицедеи уже - в общей толпе. Стихия - это вам не какой-то там театр.

И все же - театр. Никому не нужный в этой провинциальной глуши как некое «действо», он становится вечным жизненным представлением. Где все на равных. И глуповатый трактирщик (Александр Воробьев), воровато примеряющий на себя котелок и сигару Черчилля, и его бормочущая что-то супруга (Елена Цапко), и все-все-все. В общем, господин Шекспир уже давным-давно высказался по этому поводу. И только Брюскон - Смоляков немного в стороне. Ну кто-то же должен держать дистанцию и уберечь бисер от свиней. Может, еще и сгодится.

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Лицедей — это диагноз

Лицедей — это диагноз
Миндаугас Карбаускис поставил пьесу Томаса Бернхарда «Лицедеи». Третья работа режиссера закрепила успех двух предыдущих спектаклей

Перед премьерой из «Табакерки» донеслись удивительные слухи: спектакль ожидается, что называется, не для всех. Такое вот что-то интеллектуальное у нас получается — уж извините. Удивительным было не то, что извиняются, а то, что допустили. И не просто допустили, а прямо-таки поощряют, вопреки устоявшемуся мнению об этом театре как о рассаднике актерского своеволия. В театре, демонстративно обходившемся без штатного режиссера, дали вдруг волю совсем молодому человеку, только что выпустившемуся из РАТИ (мастерская Петра Фоменко), — пока еще без громкого имени, но уже с репутацией. Что-то, значит, Табаков имеет в виду и держит до поры до времени за пазухой как козырную карту.

А репутация у Карбаускиса ясное дело какая — наследник Эймунтаса Някрошюса, «сумрачного гения», известного своими головоломными метафорами и очевидной некоммерческой ориентацией. И то сказать: литовец, значит, наследует. Но, похоже, Карбаускис никому наследовать не собирается, он сам по себе — режиссер. Что называется, от Бога.

То, что это профессия штучная, было известно всегда. Даже во времена расцвета русского театра. А уж в смутное время потерь и уходов проблема эта вынуждает театральную общественность всякий раз тяжело вздыхать об ушедшем счастье, заламывать руки и говорить о падении с пьедестала, на котором стояли и хотим стоять вечно. И правда, дебюты теперь случаются часто, персонажи, на которые охотно клеят ярлык со словом «надежда», мелькают время от времени на нашем театральном горизонте, вспыхивают и пропадают — кто куда. И как угадать: то ли мы со своими ожиданиями поторопились выскочить, то ли им всем закалки не хватило? Театр дело такое — сжирает с потрохами.

Карбаускис не просто мелькнул. Про него с первых, еще студенческих работ было ясно — талант, а теперь ясно и другое: театр его не сломал, напротив, это он на наших глазах расшатывает корневые антирежиссерские убеждения «Табакерки». Такого в «надежды» не запишешь. Перед камерами не мелькает, интервью не дает, заумные театральные манифесты не объявляет. Работает. Три спектакля за первый сезон в профессиональном театре — это вам не шутки шутить (первыми были «Долгий рождественский обед» в «Табакерке» и «Старосветские помещики» во МХАТе им. Чехова). Вот, может быть, именно это он и взял у своего учителя Петра Фоменко — любовь к работе и презрение к пустым словам. Или сам таким уродился, теперь уж не угадать.

На сей раз Карбаускис поставил пьесу австрийского драматурга Томаса Бернхарда, которого у нас издали, но поставить никто пока не решился. Автор этот числился скандалистом, дважды номинировался на Нобелевскую премию и ни разу ее не получил, написал какое-то подозрительное завещание, чтобы, мол, не ставились его пьесы в родной Австрии. .. Словом, все у него непросто — и жизнь с вывертом, и тексты не пойми как ставить. Пьеса, которую Карбаускис взялся репетировать, называется скупо — «Лицедей». Лицедей (по-нашему — шут гороховый) — это человек, который всегда играет и никак не может (или не хочет?) остановиться. Он ухитряется из всего устроить театр: из еды, из сна, из общения с родными, знакомыми и незнакомыми людьми. Кстати говоря, далеко не всякий артист — лицедей. На самом деле это особая каста безумцев, гуляющих по миру и опознающих друг друга по высоко вскинутой голове и свирепому блеску глаз. Похоже, Бернхард чувствовал таких людей, как самого себя, а Карбаускис, может быть, сам и не таков, но лицедеев явно любит. Это из его спектакля очень видно.

Героя зовут Брюскон, и он не кто-нибудь, а актер государственного театра: ездит с семьей по провинции, представляя пьесу собственного сочинения «Колесо истории», где действуют Наполеон, Черчилль и Мария Склодовская-Кюри. Его играет Андрей Смоляков. Играет блестяще, а главное, со знанием дела. В ожидании вечернего представления, которое должно свершиться в трактире какого-то заштатного городка, он говорит не закрывая рта. Принимает красивые позы, картинно кутается в потертую шинель, ссорится с детьми (сын и дочь вынуждены играть в его «великой» пьесе), гневается на жену (она — «антиталант»), пудрит мозги трактирщику, ошалевшему от этого потока слов, жестов и поз. Покрасоваться лицедей любит. Вскидывает руку эдак как-то эффектно, а потом вдруг раз — и шлепнется на пол, как балаганный шут. В программке так и написано, что это «комедия, которая на самом-то деле, конечно же, трагедия, или наоборот». То есть все тут перепутано, как и положено в театре, — пафос, пошлость, поэзия, глупость и драматизм.

Ожидаемый спектакль так и не состоялся. Грянул дождь и разогнал любопытствующую публику по домам. Для человека, умильно греющего лицо под лучами театрального софита, это драма. А для того, кто выкрикнул вдруг среди прочего восторженного бреда: «Сцена — это тюрьма», — надо думать, освобождение. Но самое интересное, что это один и тот же человек. Лицедей, ничего не поделаешь.

Марина Зайонц, журнал «Итоги»

Театр должен быть утоплен

Театр должен быть утоплен
Томас Бернхард любил выносить приговоры своим героям, описывал жизнь как нагромождение трагических событий и одновременно пародию на них и ненавидел театр

Австрийский писатель и драматург Томас Бернхард на Западе считается одним из классиков, любимых молодым поколением. Голландский кинорежиссер Фрауке Фокема даже сняла фильм о девушке, которая оторвалась от реальности и проводит целые дни за чтением романов Бернхардта. Для русского же читателя он — малоизвестный автор. Спектакль Кристиана Лупы «Иммануил Кант» по роману писателя года три назад прошел без аншлагов, публикация сборника пьес Бернхардта тоже осталась незамеченной. Спектакль Миндаугаса Карбаускиса по пьесе «Лицедей» (1984), поставленный в «Табакерке» — первая попытка нашего театра подступиться к драматургии австрийского писателя.

Задача, скажем прямо, не из легких. Бернхардт любил выносить приговоры своим героям, описывал жизнь как нагромождение трагических событий и одновременно пародию на них. И ненавидел театр. Пытаясь объяснить его антипатию, одни исследователи полагают, что Бернхардт был возмущен игрой бездарных актеров, коверкавших его пьесы. Другие уличают мэтра в пристрастии к скандалам и эпатажу. По той или иной причине пьеса «Лицедей», где отразились антитеатральные настроения драматурга, напоминает карикатуру на служителей Мельпомены.

В городок Уцбах с населением 280 человек приезжает бродячая труппа, показать спектакль «Колесо истории». Пьесу сочинил немолодой актер государственных театров господин Брюскон, он же исполняет главную роль. Его партнеры — жена (бездарная актриса), дочь и сын (оба почти не умеют держаться на сцене). Графоманский текст «Колеса истории» переполнен историческими персонажами: в нем встречаются Наполеон, Мария Кюри и леди Черчилль. Труппа долго репетирует, готовясь к представлению в трактире. Но как только зрители собираются, вспыхивает пожар и трактир сгорает.

Она из любимых театральных тем Миндаугаса Карбаускиса — тема угасания и смерти. Молодой режиссер из Литвы, недавний выпускник курса Петра Фоменко, в этом году уже поставил «Долгий рождественский обед» в «Табакерке» и «Старосветских помещиков» на Новой сцене МХАТа имени Чехова. В первом спектакле вымерли один за другим все представители большой американской семьи. Во втором угасли Афанасий Иванович с Пульхерией Ивановной. Если бы «Лицедей» стал надгробным памятником театру, часть критиков восприняла бы это как логическое завершение триады.

Но получилось по-другому. Спектакль о бродячей труппе и ее премьере наполнен не тихой тоской умирания, а оптимизмом и любовью к театру. Чтобы реализовать свой замысел, Карбаускис сократил текст, изменил финал пьесы. И назначил на роль Брюскона Андрея Смолякова, одного из лучших актеров «Табакерки», превратив «Лицедея» в его бенефис.

Брюскон в исполнении Смолякова стал человеком талантливым и беззаветно влюбленным в театр. Ему не нужен театральный костюм и грим, он готов играть где угодно и что угодно, была бы только публика. Брюскон смотрит на то, как в помещении трактира подвешивают тяжелый занавес, с восторгом изголодавшегося человека, получившего кусок хлеба. Избитые истины («Театр — это пожизненное заключение» или «Театр — это вам не увеселительное заведение») для актера не пустые слова. Он произносит эти фразы так искренне, будто он сам их выстрадал и сочинил.

Лицедей видит, что у его партнеров нет таланта, и закрывает на это глаза. Если он поймет, что вокруг бездари, то перестанет выходить на сцену, чтобы не превратить в профанацию высокое служение искусству. Но для героя Смолякова отказ от театра равносилен самоубийству.

Его болезнью заражаются даже жители городка. Степенный трактирщик самозабвенно роется в ящике с театральным реквизитом, его супруга выходит на сцену в окровавленных перчатках (жители города готовят кровяную колбасу) и простирает руки, будто леди Макбет.

Театр в постановке Карбаускиса занимает такое важное место в сознании героев, что просто не может сгореть дотла. Поэтому задуманный драматургом пожар режиссер заменяет потопом. Вода схлынет, декорации обсохнут, и снова можно будет играть спектакль.

Ольга Романцова, новостной портал «Вести.ru»

Лицедей, как он есть

Лицедей, как он есть
Новая премьера «Табакерки»

Миндаугас Карбаускис — совсем еще молодой режиссер: ГИТИС он закончил недавно, заявил о себе учебными спектаклями, и Олег Табаков дал ему постановки. Сперва — в «Табакерке», затем на Малой сцене МХАТа, а потом снова в «Табакерке». Карбаускис выпустил здесь «Лицедея» Томаса Бернхарда — а Бернхард, если кто не знает, был очень странным человеком, и пьеса его странна: по сути дела, это сплошной монолог главного героя — два часа сценического времени с перерывом на антракт.

До сих пор Карбаускис ставил спектакли о смерти. Точнее: о Смерти, вочеловечившейся, олицетворяющей и конец концов, и начало начал. «Лицедей» рассказывает о театре — но веселого в нем мало.

Заглавную роль играет Андрей Смоляков. Когда-то он был кинозвездой, затем выпал из кинообоймы, да и в «Табакерке» у него довольно долго не было ролей. Сейчас Смоляков на сцене играет много, и это совершенно справедливо — он и в самом деле замечательный артист.

В маленький, забытый Богом городок приезжает бродячая труппа — актерская семья. Глава рода (он же режиссер, автор пьесы, директор труппы и первый актер) готовится к представлению — и безостановочно говорит. Это вполне безумный текст. Бернхард выкладывает все, что он думает о театре и о людях театра. И его наблюдения злы. Лицедей живет в другом, не пересекающемся с реальностью мире; его самооценка гипертрофирована, он эгоистичен и самовлюблен и в конечном счете ничуть не лучше местных жителей (а те не слишком отличаются от собственных свиней).

Из этого можно было бы сделать фарс, но Карбаускис умный и тонкий режиссер — а Смоляков умный артист. Все дело в оттенках: к болтливому, хвастливому, манерному лицедею они относятся с иронией, но за ней нет ни режиссерского глумления, ни актерского шутовства. Это ироническая трагедия: лицедей тиранит детей, пугает трактирщика, декламирует, принимает позы, сочиняет новую (и такую же бездарную) пьесу, а в финале выясняется, что зрителей в зале нет. И его жизнь разлетается в пух и прах: что он за лицедей, если спектакль так и не состоялся?..

Все дело в оттенках. Их Карбаускис подобрал с большим мастерством. Такой же белокурый, как и лицедей, сын Ферручо (Алексей Усольцев), трогательно-бездарный, неповоротливый, дубиноголовый, с немым восхищением взирающий на папу. Тяжеловесная дочка, не умеющая связать на сцене двух слов (Лина Миримская), затурканная лицедеем бессловесная жена (Надежда Тимохина), возражать ему она уже не может, но еще способна разрыдаться. И он - гибкий, остроумный, каждую минуту играющий какую-то роль: туповатый трактирщик (Алексей Хомяков) смотрит на лицедея как на пришельца с другой планеты. Лицедей сам себе театр: он живет до тех пор, пока играет — но его игра, как выяснилось, никому не нужна…

Крыша протекает, и собравшаяся было на представление публика разбегается, свет гаснет, лицедей стоит, бессильно опустив руки — больше ему нечего делать. Миндаугас Карбаускис и на этот раз поставил спектакль о Смерти.

Алексей Филиппов, газета «Известия»

Даша Калмыкова — гостья из будущего

Даша Калмыкова — гостья из будущего

Раньше режиссеры годами ждали возможности поставить спектакль, а актеры и особенно актрисы лет до тридцати выходили в массовке, бессонными ночами тоскуя о несыгранных ролях. Сейчас все по-другому. Новое театральное поколение вырвалось на сцену. Уже никто не удивляется, если молодые актеры играют своих сверстников. Но если провести исследование, кто из театральной молодежи раньше всего вышел на сцену в большой роли, лидером окажется Даша Калмыкова. Она в пятнадцать лет сыграла Наденьку в спектакле Театра-студии п/р О. П. Табакова «Обыкновенная история».

Даша не сразу поверила, что ей, студентке первого курса Школы-студии МХАТ, звонит Олег Павлович Табаков. Думала, что ее кто-то разыгрывает, потом, когда поняла, что это действительно Табаков, так растерялась, что могла отвечать только односложно. «Он говорит: «Ты Гончарова читала?» — Я отвечаю: «Ну да». — «Обыкновенную историю» знаешь?» — Я опять: «Ну, да». Он сказал: «Готовься, скоро начнем репетиции». На первой репетиции «Обыкновенной истории» у меня тряслись руки, я не знала, как ходить, как себя держать. Потом постепенно привыкла. С Олегом Павловичем очень легко работать. И Женя Миронов тоже мне очень помог», — вспоминает Даша.

В постановках «Обыкновенной истории» Наденьку чаще всего играют типичной представительницей петербургского общества, отучившего главного героя романа Александра Адуева от искренности. Светская барышня, с детства приученная соблюдать все правила приличия, не воспринимает всерьез влюбленности героя. В спектакле «Табакерки» все по-другому. Наденька, сыгранная молодой актрисой, простодушна как ребенок, не умеет притворяться и все время поступает так, как хочется. Наденька не может скрыть своей влюбленности в Александра Адуева (так бывает, если испытываешь это чувство в первый раз). Она порой не справляется с потоком нахлынувших на нее эмоций: то по-детски сердится на Александра, то первая начинает его целовать. Даша долго не могла заставить себя целоваться. «Я очень стеснялась. А когда Олег Павлович делал на репетициях замечания, говорила: «Ой, только не сейчас. Я на спектакле поцелуюсь». А на первом спектакле растерялась еще больше. Женя увидел, что я в зашоре и ничего не сделаю, поэтому сам меня обнял и поцеловал», — говорит Даша.

Она выросла в театральной семье: дедушка и бабушка — актеры, папа — кинорежиссер, мама — театровед, но очень редко бывала за кулисами, знала театр только с его парадной, внешней стороны и приходила на спектакли как обычный зритель. В том возрасте, когда девочки начинают мечтать об актерской профессии, Даша говорила, что будет женой (ей казалось, что жена — это тоже профессия), балериной или ветеринарным врачом. Она долго занималась фигурным катанием и могла бы стать фигуристкой. Но получила травму колена и почти год провела дома. Потом сказала родным, что хочет стать актрисой, и поступила на подготовительные курсы в Школу-студию МХАТ. «Родители спокойно отнеслись к моему желанию. Не помогали, но и не отговаривали. Хочешь — попробуй. Только бабушка меня очень поддерживала, она верила в меня». Даша поступила на курс Аллы Борисовны Покровской. А экзамены за среднюю школу пришлось сдавать экстерном. Аттестат у студентки Калмыковой появился где-то в середине первого курса.

Потом Дашу ввели в спектакль «Псих». Пришлось совмещать учебу с работой в театре. По правилам, студентов Школы-студии МХАТ отпускали на гастроли с каким-нибудь театром, если художественный руководитель этого театра обращался с заявлением к ректору Школы-студии. Табаков в это время совмещал обе эти обязанности, поэтому заявления писал от себя к самому себе. Ничего не поделаешь, правила нарушать нельзя.
С восемнадцати лет Даша стала играть на сцене МХАТ. Она дебютировала в роли Арманды в спектакле Адольфа Шапиро «Кабала святош» по пьесе М. Булгакова. Арманда — молодая жена Мольера, дочь его постоянной спутницы и партнерши Мадлен (по пьесе Арманда — дочь Мольера), обычно считается второстепенной героиней. На первый план выходят конфликты Мольера, короля Людовика и инквизиторов — «Кабалы». Так было в первом варианте «Кабалы святош», поставленной Шапиро во МХАТе. В новой версии спектакля расстановка сил изменилась. На сцене впервые появился не желчный и раздраженный, а влюбленный Мольер. Лирические сцены выглядели не менее интересно, чем интеллектуальные поединки с королем. Арманда была влюблена в Мольера и горда тем, что в нее влюбился первый актер и руководитель театра. Сейчас трудно поверить, что в начале репетиций Даша боялась дотронуться до Табакова. «Я очень рада, что играю с ним. Олег Павлович — настоящий мастер и замечательный партнер».

Недавно Даша сыграла еще одну роль — Викторию в «Истории с метранпажем» из «Провинциальных анекдотов» А. Вампилова. Тип героини — девушка, по распределению приехавшая куда-нибудь в провинцию, сейчас практически исчез. Казалось бы, что может актриса, родившаяся значительно позже, знать о тех, кто поднимал целину или ехал на комсомольские стройки? И все же, глядя на Калмыкову, вспоминаешь фильм «Девчата». В ее Виктории есть тот же задор и жизнеутверждающий оптимизм, что и в героинях этой картины.

Молодой актрисе исполнилось девятнадцать, но она считает себя взрослым, самостоятельным человеком. Она играет спектакли во МХАТе и в Театре-студии п/р О. П. Табакова и успевает учиться на третьем курсе Школы-студии МХАТ. Даша серьезно относится к своей профессии: приезжает в театр за три часа до спектакля, чтобы настроиться и войти в роль. И поступает по-взрослому разумно и рассудительно: гонорар за роль в фильме «Сверчок за очагом» Леонида Нечаева отдала родителям. Жизнь Даши проходит в театре, с ним связан и самый страшный сон: она прибегает в гримерку за несколько секунд до начала спектакля и не успевает загримироваться и надеть костюм.
И все же она еще очень молода. Только в девятнадцать можно сохранять внутреннее спокойствие, не терзая себя мыслями о ролях, которые так и не удалось сыграть. «Я не собираюсь ни с кем соперничать. У каждого человека в жизни своя дорога. Если не удастся сыграть одну роль, появится другая. Я мечтала о Нине Заречной и Марье Антоновне из «Ревизора», но совершенно не думала о Наденьке, Арманде или Виктории. Всего не объять», — говорит Даша.

Сейчас она снимается в фильме Бориса Токарева «Между прошлым и будущим», а в следующем сезоне будет играть двух абсолютно разных героинь: Офелию в театральном фарсе «Гамлет под острым соусом» Альдо Николаи (режиссер Петр Штейн) и «возрастную роль» — двадцатишестилетнюю мечтательницу Адрианну в комедии положений Альдо Бенедетти «От четверга до четверга». Ставят этот спектакль Олег Табаков и Александр Назаров. Партнерами Калмыковой будут Петр Семак, Ольга Блок-Миримская и др. актеры. Скорее всего, эта молодая актриса окажется сценическим долгожителем. И мы еще расскажем будущему поколению театралов, что видели первые роли Дарьи Калмыковой.

Ольга Романцова, журнал «Планета КРАСОТА», № 5–6

Безумие в день кровяной колбасы

Безумие в день кровяной колбасы
Похоже, что Олег Табаков решил-таки войти в Книгу рекордов Гиннесса. Теперь его точно можно считать рекордсменом по количеству сданных премьер за сезон: МХАТ плюс «Табакерка» выпустили до окончания сезона

Театр со стороны кулис был всегда лакомым куском для драматургов и режиссеров. И публика тоже это любит. Однако то, что предложил австриец Бернхард, — нечто необычное.

«Лицедей» — это комедия, которая на самом деле, конечно же, трагедия или наоборот. Пьеса написана без знаков препинания, лестницей, как у Маяковского, и действительно комедия с трагедией наоборот. Впрочем, разбирайтесь сами с тем, что предложил театральный подвал.

В провинциальный город на 280 душ приезжает актер государственных театров Брюскон (Андрей Смоляков). Останавливается в заезжем трактире, где беспрестанно требует куриную лапшу, и без глазков жира. Говорит о Гитлере, Сталине, Муссолини, царе Николае, Черчилле, Спинозе и так доходит до понятия духовного гомосексуализма. Требует куриной лапши. Отвешивает подзатыльники сыну. Бранит дочь. Поминает недобрым словом жену, судя по всему, чахоточную. Принимает театральные позы и даже самые бытовые разговоры перед трактирщиком произносит как трагические монологи. Он то Гамлет, то король Лир. Он то мил, то омерзителен в своем притворстве. А вдруг, кажется, что сердце разорвется от боли, и прольется чья-то кровь. Однако зритель смеется. И не над самострельной репликой типа:

 — Хороший актер - такая же редкость, как задница вместо лица.

Или:

 — Хороший актер несовместим с вегетарианством.

А меж тем, как бесконечный сумасшедший монолог господина Брюскона легко и изящно разыгран артистом Андреем Смоляковым при практически молчаливом участии его детей (Алексей Усольцев, Лина Миримская), его жены (Надежда Тимохина) и трактирщика с трактирщицей (Александр Воробьев, Елена Цапко). Причем партнеры лицедея в более трудном положении — они только отыгрывают реакцию на бред своего гениального папаши, мужа, постояльца. Например, во втором акте супруга лицедея смотрит на мужа и вздыхает, когда он распределяет роли в новой пьесе или уродует ее лицо черным гримом. И наконец разражается истерическим хохотом. За что заслуживает криков «браво!».

Карбаускису удалось сделать невозможное — он удивительным образом разложил двухчасовой бредовый монолог на партитуры тонов, полутонов и даже звуков — от музыкальных до скрипучей двери. И еще жестов, низменность которых порой возводится в ранг метафор в силу своей неожиданности. Так, в одно из мгновений по заднику проходит трактирщица, карикатурно неся перед собой окровавленные руки, как топор. На самом деле она делала кровяную колбасу, но в контексте трагикомичного потока ярко-красные конечности читаются иначе. Стильность спектакля дополняют костюмы Светланы Калининой и свет Сергея Скорнецкого.

Весь спектакль — как ружье у Чехова, которое должно выстрелить. Выстрела — то есть спектакля в трактире — ждут в финале. Однако он задерживается — еще нет бургомистра, потом его жены. И вот-вот откроется занавес… Но - гроза, ливень, публика разбежалась. И. .. слева на крупном плане съежившаяся фигура Лицедея. И не понять — плачет он или зашелся в истеричном хохоте.

«Лицедей» кроме высоких эстетических мыслей —красиво, как на картинах у голландцев — и философских мыслей — не ходите девки замуж за артистов, — возникают мысли и другого свойства. Чертовски, знаете ли, хочется куриной лапши. Весь первый акт публика дружно сглатывет слюньки. Хотя спектакль, как вы понимаете, не про то.

Р. S. Как выяснилось, в пьесе Бернхарда господин артист требовал не куриную лапшу, а так называемый фритатен — крепкий говяжий бульон, приправленный тонко раскатанным и порезанным на узкие полоски омлетом. Однако переводчик рассудил, что фритатен зуппе — незнакомая гастрономическая реалия для нашей публики.

Марина Райкина, газета «Московский комсомолец»

Театр как вирус, передающийся воздушно-капельным путем

Театр  как вирус, передающийся воздушно-капельным путем
«Лицедей» Томаса Бернхарда в «Табакерке»

«Лицедей» Томаса Бернхарда в Театре под руководством Олега Табакова — вторая после «Старосветских помещиков» премьера во МХАТе, которую выпустил в нынешнем сезоне молодой режиссер Миндаугас Карбаускис. Выбор этой пьесы, никогда не ставившейся в России, только поначалу кажется странным. Уже через десять минут спектакля Бернхард становится родным и страшно русским, даже старорусским, как Гоголь, Чехов или Пушкин. 

Пьесу «Лицедей» австриец Томас Бернхард, один из самых известных литературных скандалистов двадцатого века, написал в 1984 году. К тому времени самые революционные театральные манифесты уже отзвучали. Наверное, поэтому пьеса напичкана ими, как комната тяжело больного человека медицинскими рецептами.
Предписания, «как, зачем и из чего» делать театр, буквально исторгает из себя, как утреннюю рвоту, главный герой — Брюскон, актер

государственного театра, заехавший с пьесой собственного сочинения «Колесо истории» в провинциальный городок Утсбах. Гуру Брюскон беспрестанно поучает не только свою театральную семью («сын — дебил», дочь — «более или менее глупая», жена — «антиталант»), но и всех, кто попадается под руку. «Влажность — смерть для театра», «Женщины — для театра погибель», «Театр — это вам не увеселительное заведение», «Мы здесь не для того, чтобы доставлять зрителям удовольствие» — Брюскон молотит языком два с половиной часа. Без перерыва. Даже когда его не слушают. Даже когда не видят. Даже когда он сидит за закрытым занавесом и парит ноги в жестяном тазу.

В спектакле Карбаускиса безумного лицедея Брюскона играет Андрей Смоляков. Играет, как сумасшедший сыграл бы своего брата сумасшедшего, — со знанием дела и пониманием профессионального пафоса. Лицедей — словно обьясняет со сцены Смоляков — это гордо звучит, сильно, здесь почва дышит, здесь судьба, здесь всегда игра в бисер и всегда перед свиньями. Он кутает изнуренное тело в длинную шинель. Замечая лампу, бросается к ней и нежится, подставляя искусственным лучам изможденное, уставшее излучать духовность лицо. На грубо сколоченный сценический помост всходит, как на эшафот. Следит, как сын («на все руки идиот») вешает пыльный бархатный занавес, десять раз заставляет переставлять сундук с реквизитом, двадцать — ширму. Перевозбуждается до потери сознания, репетируя одну единственную реплику сначала с дочерью Сарой (Лина Миримская), потом с сыном Феруччо (Алексей Усольцев). Когда в раже, взмахнув тростью, вдруг разбивает один из плафонов люстры — уже не так важно, сделал это разошедшийся актер Смоляков или его персонаж.

Театр в спектакле Карбаускиса — болезнь, вирус, передающийся воздушно-капельным путем. Круг инфицированных постоянно расширяется. Театром болен не только Брюскон, но и его, для чего-то совсем другого созданные дети. Больна жена Брюскона, «пролетарка с буржуазными привычками» (Надежда Тимохина). Этот удивительный персонаж вообще не произносит ни слова — только кашляет («Правда, что твоя мать прокашляла весь свой пассаж?» — спрашивает Брюскон у дочери). Вирус подхватывает и самый безропотный и благодарный слушатель Брюскона, трактирщик (Александр Воробьев) — прокрадывается тайком к сундуку и примеряет реквизит. 

У режиссера с вирусоносителями в этом спектакле свои профессиональные отношения. Он театр любит. Он его ненавидит. Именно так, как можно любить и ненавидеть ремесло, отнимающее жизненные силы. Поэтому его, кажется, больше увлекает не тот театральный бисер, который рассыпает в пьесе драматург, не те модели, над которыми он посмеивается («театр — семья, трибуна, школа, лаборатория» — нужное подчеркнуть), а тот факт, что театр никогда, ни за что, ни в какие времена не отражал «жизнь в формах самой жизни». Однако всегда этого хотел.

Крохотному городку Утсбаху, в котором двести восемьдесят жителей каждый вторник готовят кровяную колбасу, дела нет ни до театра, ни до актера, ни до его шизофренической пьесы, в которой Мария Кюри расщепляет атом, а Наполеон встречается с князем Меттернихом на Занзибаре. «Колесо истории» — пьеса, которую Брюскон собирается показать жителям, — катится мимо Утсбаха.

Жизнь течет здесь своим старосветским чередом. Эту закулисную, невидимую жизнь Карбаускис замечательно умеет обозначить. Как в «Старосветских помещиках», где сновали через сцену девки с кастрюлями и искали за кулисами пропавшую кошку, жизнь Утсбаха шумами и чуть ли не запахами рвется из кулис. Хрюкают свиньи, звенят тазы и ведра, гремит, предвещая вечернюю грозу, гром, парализуя актеров, в окровавленных перчатках дефилирует через сцену хозяйка-трактирщица. «День кровяной колбасы» рвется на сцену. Как искус, как соблазн. О «куриной лапше» говорят так долго, что когда наконец ее выносят в белоснежной супнице — сводит живот и текут слюнки. И не только у актеров. Приближающаяся гроза вызывает острое желание сбежать на воздух и подышать озоном.

Спектакль, к которому целый день в пьесе Бернхарда готовятся лицедеи, разумеется, так и не состоялся. Дождь, просочившийся сквозь крышу, разогнал по домам всех 280 утсбахцев вместе с бургомистром. Но, кажется, никакого символического смысла в таком финале Карбаускис не видит. Ну дождь пошел, ну театр умер. А играть все равно хочется. Почему-то.

Ольга Гердт, газета  «Газета»