2001
-
-
Год Креона
Год Креона
МХАТ мог бы поставить пьесу Ануя
о России. Но не захотел
Жан Ануй написал «Антигону» в 1943 году. В шестидесятые годы
Львов-Анохин поставил пьесу в театре Станиславского, и началась
ее отечественная сценическая история. Не так давно Темур Чхеидзе
выпустил премьеру «Антигоны» в БДТ, день назад его «Антигона» вышла
во МХАТе — на этом сценическая история ануевской драмы может
и кончиться. Во всяком случае, до тех пор, пока
не переменимся мы.
Дело в пьесе: Ануй написал ее, когда протест одиночки, восставшего против
буржуазного общества и здравого смысла, обывательской пошлости
и государственной власти был актуален. На дворе немецкая оккупация,
впереди Освобождение и 1968 год: все отлично понимали, чему ануевская
Антигона говорила «нет». Спектакль Львова-Анохина вышел на закате оттепели —
Антигона из театра Станиславского протестовала против родной, советской
пошлости, а зрители (и ополчившееся на спектакль начальство)
видели в этом протест против Советской власти. Времена изменились:
в постсоветской действительности 2001 года своих Антигон нет, буржуазность
стала высшей, труднодостижимой добродетелью, сияющей перед нашим раздрызганным
обществом путеводной звездой. И блестящие монологи Ануя немедленно
обернулись пустой риторикой: девушка хочет предать земле тело брата и ради
этого готова умереть — только смерть может хоть в чем-то убедить
сытый и пошлый мир… Живи и рожай, милая, так оно лучше будет! Зато
оппонент Антигоны Креон стал героем сегодняшнего дня.
Это очень современный персонаж: его cлова о невыносимом бремени власти
в расползающейся, готовой рухнуть и похоронить всех под своими
обломками стране звучат куда как современно. Корабль тонет, офицеры под шумок
сколотили плот, перетащили на него все запасы пресной воды, и надо
стрелять в толпу, в того, кто еще вчера тебе улыбался — теперь
у него нет имени… В России 2001 года «Антигона» интересна тем,
что ее смотрят люди, ощущающие себя гражданами ануевских Фив,
но режиссера это не интересовало.
Зато его занимали общечеловеческие проблемы: Темур Чхеидзе поставил пьесу
о Добре и Зле, смелости и трусости, духовном убожестве
и проблеме выбора. Его спектакль вышел чрезвычайно достойным —
и скучным. Постановочные акценты точно придуманы. Когда Креон (Отар
Мегвинитухуцеси) не торопясь выходит на сцену и с ложечки
начинает кормить слепую жену, к горлу подкатывает комок — сочетание
медленных сценических ритмов, приглушенного света и внутренней актерской
наполненности действует безошибочно. Креон Мегвенитухуцеси очень хорош,
играющая заглавную роль Марина Зудина делает все возможное: можно спорить о том,
насколько она подходит для роли, но видно, что актриса изо всех сил
старалась измениться, найти в себе Антигону. У жениха Антигоны Гемона
(его играет актер «Табакерки» Виталий Егоров) всего несколько реплик,
а роль тем не менее, есть; Александр Семчев (стражник Жона), актер,
ставший жертвой телерекламы («Ты где был? Пиво пил…») наконец разделался
со своим телевизионным толстяком-пивопойцей. Режиссер выверил спектакль,
как мастер часы, исполнители, в целом, удачны, но значительным театральным
событием «Антигона» не станет: беда в том, что спектакль
не несет эмоцию и мысль. Во всяком случае — свежую мысль
и яростную эмоцию.
Эту пьесу нельзя ставить как Чехова — персонажи говорят, а в это
время у них разбиваются судьбы. «Антигона» нужна затем, чтобы что-то
доказать и с чем-то поспорить: дело здесь
не во взаимоотношениях людей, а в столкновении идей,
но с этим в спектакле Чхеидзе дело обстоит неважно.
Для того, чтобы зритель поверил Антигоне и Креону, их идеалы должны
хоть как-то совпадать с жизнью зала. Девушка хочет присыпать тело брата
землей и ради этого готова пойти на смерть; правитель казнит ее,
несмотря на то, что он человек мягкий, а Антигона невеста его
единственного сына… Если бы их спор напоминал о сегодняшних публицистических
поединках, о бесконечном споре, идущем между левыми и либералами,
анархистами и сторонниками государственного принуждения у спектакля
появилось бы совсем другое дыхание. Но нет: мхатовская «Антигона»
осталась чрезвычайно корректным профессиональным упражнением на заданную
тему.
Алексей Филиппов, газета «Известия»
«На всякого мудреца…», или «Табакерка» в Жуковском
«На всякого мудреца…», или
«Табакерка» в Жуковском
В первый день февраля зрители «навещали» «Табакерку», которая навестила
Жуковский. Во Дворце культуры переаншлаг, яблоку негде упасть.
Кстати, актеры нашей «Стрелы» тоже «нюхнули табачку». Перекинувшись с ними
впечатлениями, я поняла: все артисты благоговеют перед занятыми
в пьесе Островского!
Были и Табаков, и Зудина. Олег Палыч тихо-мирно посиживал
в светлом апартаменте супротив входа на сцену, но к нему
и от него резко, с реактивной скоростью, влетали и вылетали
то Сергей Безруков, игравший Глумова, то восходящая «звезда» Виталий
Егоров (в пьесе — Городулин). Местные папарацци вежливо «терзали» Зудину
в интервью, антракт-то в обрез. От заслуженной артистки России чуть
веяло нервной москвичкой. Но благодаря именно ей климат в театре
не сволочной: не строит из себя примадонну, в простоте
душевной уступит роль даже дебютантке, умеет радовать окружающих. Роман Зудиной
и Табакова длится уже 17 лет. Ее спросили о ребенке.
С раннего утра Марина с сыном ждут няню — Павлушка не ходит
в детский сад. Невинное дитя не воспринимает звездных родителей как
что-то сверх. Рад, когда видит папу на экране, но Деду Морозу
удивляется больше.
Почему Табаков привез именно Островского? Энергоемкость пьесы «На всякого
мудреца довольно простоты» он сам измеряет так: можно удержать внимание
зала на 1000 человек.
Театр Табакова — волевой, под прессингом режиссерской воли погружаешься
в действо, течешь себе в сценическом времени. А иногда
не хочется «прогибаться». Гениальность Табакова в том, что при
вынужденной «жестокости» игры и темпа в воздухе сцены так много
нежных флюидов, мягкой грации, гуманности ансамблевых отношений — это
подкупает. Настоящий смех невозможен без сердечности. Артисты Безруков, Хомяков
(барин Нил Федосеич) и Егоров не давят сангвиничностью, иначе
на что обаяние. А вот Евгений Киндинов в стариковской
роли — как бы не Киндинов (он
к тому же гриппует). В труппе хорошая и хорошенькая
«женская половина». Но с уродливыми (юродивыми) перебрали
по части сарказма. На Манефиной груди аж три креста (Лейла
Ашрафова играет дуру-гадалку). Сиплый голос у Кочетовой — Глафиры:
это же тембровая краска, поймем и «простим».
Из «незаслуженных» в немаленькой роли блистала Леночка Захарова
(Машенька) из Театра Луны. За ее узенькими плечиками уже роль
Лолиты.
То подлинный, то дивно стилизованный историзм жил в пластике.
Двигаются и «позируют» — залюбуешься! Классически изящные «кривляния»
Безрукова и Егорова даже хотелось взять на карандаш — готовые
иллюстрации к Онегину! И все-таки они не всерьез, а как
намек на фотоэстетику. Вывеска-экранчик напоминала о том, что
фотографию уже изобрели и на дворе «купеческий» Островский,
а не времена «беллетриста и светского льва» Пушкина.
В финале «ружье выстрелило» — сработала фотовспышка. Салют тебе, «Табакерка»!
В общем, сам Островский был бы доволен великолепной постановкой,
свежим, уверенным прочтением, точным подбором возрастов исполнителей, явным
«омоложением» Глумова, Мамаева, Клеопатры.
Ирина Маслова, газета «Жуковские Вести»
