Не все Островскому бытописание

Не все Островскому бытописание
«Не все коту масленица» на сцене Театра Табакова

Режиссер Авангард Леонтьев подошел к Островскому решительно: перекрыл сонное домостроевское Замоскворечье яркой строительной разметкой и дорожными знаками «стой!», «проход запрещен!», «обход по Малой Ордынке!», и наполнил пространство тесной сцены «Табакерки» лязгом и грохотом ремонтных работ. Дескать, Ермил Зотыч Ахов (Валерий Хлевинский) — господин нрава крутого и упертого — изволили затеять ремонт с реконструкцией. Поскольку влюблены-с и сватаются. Так что никаких комодов, столиков, салфеточек и прочих атрибутов многопредметного мещанского быта. Не кипят самовары, не пьется бесконечный чай из блюдечка, не маются в сладкой истоме безделья дородные купчихи, мамушки и приживалки, не раскладывается бесконечный пасьянс, не пропускают непременную рюмочку деятельные свахи, не пересказываются диковинные истории о людях с песьими головами.

Леонтьев ставит Островского так, что немедленно вспоминается один не самый широкоизвестный факт из творческой биографии нашего бытописателя — Александр Николаевич перевел множество интермедий пылкого испанца Лопе де Вега.

«Не все коту масленица» в «Табакерке» поставлена в бешеном ритме драмы плаща и шпаги. Никакого быта, размеренности и степенности. Маменька с дочкой говорят, как жемчужины роняют, что ни слово — перл. Страсти кипят — похлеще замоскворецких самоваров. Кухонные ножи блестяще исполняют роль роковых кинжалов. В гулкий строительный антураж великолепно вписываются и зычный баритон Ахова, и задорный тенор его юного соперника — племянника и приказчика Ипполита (Денис Никифоров), что пишет письма «со всякими чувствами» и через строительные леса лазит к бойкой Агнешке (Луиза Хуснутдинова). Той самой, до которой надменный толстосум Ахов «милость имеет».

Авангард Леонтьев обнаруживает незамечаемые прежде у Островского эксцентрику, нерв и темперамент. Актеры говорят запальчиво. Не смакуют колоритные: пожалуйте-с, почтение имею, конфузно-с. В «Табакерке» реплики столпа русской драматургии звучат как стих Лопе де Веги. Старинный, но не утерявший своего блеска и великолепия. Чего стоит один громогласный рык Хлевинского: «Для нашего брата, если чего захотелось, дорогого нет!». Или лихой ответ на его сватовство агнешкиной матушки (Надежда Тимохина): «Коли дашь ты мне подписку, что умрешь через неделю, то я подумаю».

Аскетичная постановка Леонтьева, где от традиционного Островского только платья, сюртуки, шали да пяльцы, высвободила пространство для главного богатства Островского — языка. Не рассеянный в бытовых деталях, он оказывается не музейным раритетом и достоянием Малого театра, а лихим и заразительным, способным увлечь ту молодую публику, которая с редким для театра энтузиазмом осаждает кассы «Табакерки».

Майя Одина, газета «Сегодня»