Апрель

• 

Компактное проживание от Луки

Компактное проживание от Луки
«На дне». Театр-студия п/р О. Табакова

Лука-О. Табаков и Сатин-А. Филиппенко в спектакле режиссера А. Шапиро зеркально отражаются друг в друге. Принцип зеркала, заданный сценографией А. Боровского (когда маленькая сцена Табакерки уставлена теми же рядами пронумерованных скамеек, что и зрительный зал), принципиален для режиссера. Обитатели ночлежки — по ту сторону «четвертой стены», мы — по эту и явно смотрим на свои отражения в зеркале. Аналогия, что и говорить, малоприятная, но, увы, справедливая. Ровный и несколько монотонный, как и сопровождающее его «Болеро» Равеля, спектакль обладает сильной и горькой человеческой притягательностью. Нет нужды пенять на это зеркало, ибо, смотрясь в него, мрачно констатируешь: на месте любого обитателя ночлежки в недобрый час может оказаться любой счастливый обладатель театрального билета. «Груба жизнь», — как говаривала героиня другой известной пьесы другого автора. А Лука и Сатин, многое множество раз сыгранные в театре антагонистами, у Шапиро — будто две стороны одной и той же монеты. Той самой, «старой и грязной», о которой говорил Сатин, поминая Луку («старик подействовал на меня, как кислота…»). Жесткий, агрессивно-циничный Сатин- Филиппенко впитывает филантропические интонации Луки-Табакова и даже воспроизводит их, самому себе удивляясь: этот Лука влез-таки в печенки со своим странным оптимизмом. Навязшая в зубах школьная дилемма: полезно или вредно утешительство? — на идейном, так сказать, уровне в этом спектакле не разрешается никак. Зато сильно присутствует на уровне сенсорном. Этот Лука, не столько благостный, сколько хитроватый, явно темноватый в своем общественном положении, трусоватый в стычках с воинствующей четой Костылевых (А. Золотницкий и К. Бабушкина), откровенно не уверенный в любом из предлагаемых им «хеппи-эндов», непостижимо активен. Он на удивление естественно оказывается в нужном месте и в нужное время. Всегда в непосредственной близости от страждущего, непременно следит глазами и весь — внимание. Его необходимость ощущается физически, оттого принимается на веру буквально, без рассуждений. Исчезнет Лука, и никто не подаст водички попить, не к кому будет голову приклонить, не за кого спрятаться. Табаков играет человека, который нужен сейчас, сию минуту, надобен вне зависимости от перспектив, ибо продлевает чью-то жизнь исключительно из упрямой веры в то, что всякое «быть» — лучше, чем «не быть». Послевкусие от Луки выливается в мощную ночлежную пьянку, ибо (см. у М. Горького) «рожденный ползать летать не может». И все же немножко «летают», чуть больше улыбаются, чуть больше забываются под сатинские парафразы «от Луки», чуть красивее и светлее становится их всегдашний пьяный кураж. Выходит, и вправду «старик был умница»? Сброшенный было с перестроечного корабля современности, писатель Максим Горький написал (опять-таки политически непопулярная цитата!) «очень своевременную пьесу» — такое именно ощущение испытываешь в тесном зале Табакерки. Теснота зала на этом трехчасовом спектакле грозит удушьем и прямым, почти медицинским образом проецируется на сцену. Там, на отраженных рядах, персонажи зажаты в вынужденной скученности, и все их некрасивые драмы происходят у всех на глазах. Общий ночлег, никакого уединения и — полнейшее публичное одиночество каждого индивидуума. В этой наглядной скученности — особый горький смысл, в ней одновременно — явная безысходность и странная отрада. Последнее, быть может, оттого, что исходное одиночество каждого все же скрашивается физическим присутствием товарищей по несчастью. С ним все же легче. Это «все же» — контрапункт поведения табаковского Луки. Но и герои ночлежки, пожалуй, все, без исключения, сыграны с отчетливым сознанием человеческой ценности каждого, каким бы пропащим он ни был. В монотонном, из такта в такт повторяющемся бытии (как в «Болеро» с его рефренным ритмом: там, та-та-та-там, там, там…) слышатся свои «крещендо» и «диминуэндо», никуда не ведущие, но сигналящие, что жизнь продолжается. Звучат щемящие человеческие мелодии: то у Клеща-А. Мохова, то у Бубнова-М. Хомякова, то у Васьки Пепла-Я. Бойко, то у Актера-А. Смолякова. Свои мгновения — то у пьяненькой Насти-Е. Германовой, то у благообразной Наташи-М. Саловой, то у патетического Татарина-С. Угрюмова. Даже у Барона-В. Егорова, чей вялый аристократизм вызывает, впрочем, более смех, чем жалость. Ночлежка Табакерки навевает мысль о Ноевом ковчеге, где почти всех — по паре, парами и выходят персонажи на финальный поклон. Теми самыми парами, которые наперекор Льву Толстому несчастливы одинаково. С тем обстоятельством, что пассажиры ковчега в свое время обеспечили продолжение рода человеческого, и с недалеко идущими отсюда выводами как-то смиряешься. И даже как-то благодарно смотришься в зеркало маленькой сцены Табакерки. Очень своевременная эта пьеса — «На дне».

Наталия Каминская, газета «Культура»

Век по лавкам да по нарам

Век по лавкам да по нарам

Алексей Максимович Горький очень любил восклицательные знаки. Не верите — перелистайте «На дне»: страницы просто пестрят восклицаниями.

Вот, к примеру, кусочек из знаменитого монолога Сатина. «Всё — в человеке, всё — для человека! Существует только человек, всё же остальное — дело его рук и его мозга! Человек! Это — великолепно! Это звучит... гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть... не унижать его жалостью… уважать надо! Выпьем за человека, Барон!» Ни одной спокойной уравновешенной точки в конце фразы.

Нельзя сказать, что Адольф Шапиро сделал много купюр в горьковской пьесе, но восклицательные знаки он, кажется, повырезал к чертовой матери почти все.

Александр Филиппенко сидит на полу, прислонившись спиной к стене, и обращает монологи Сатина куда-то в воздух, как бы размышляя вслух. На губах — циническая усмешка шулера, в глазах — какая-то неуловимая цепкость.

Эта цепкость во взгляде — штука очень важная. Кажется, Солженицын написал где-то, что один бывший зэк всегда узнает другого такого же даже в большой толпе — именно по этому цепкому взгляду человека неверящего, небоящегося и непросящего.

В спектакле Адольфа Шапиро — два таких персонажа: им достаточно лишь слегка зыркнуть в глаза другому и затем спокойно отвести взгляд, чтобы всё-всё понять. Второй такой «бывший зэк» — это Лука, и у него с Сатиным больше сходства, чем различий. 

Олег Табаков играет Луку совсем не тем добрым юродствующим старикашкой, каким мы его помним по школьной программе. В этом Луке ни толики каратаевщины, а лишь скрытая сила, дающая ему власть над людьми.

Он не утешает своими россказнями бедных босяков, а скорее проводит с ними сеанс психоанализа. Вроде дедуля как дедуля: то посмеивается себе в кулак, то что-то под нос напевает. Но в какие-то моменты божий одуван преображается, впивается взглядом в своего собеседника и медленно и спокойно заряжает его так, как считает нужным. Сцена, в которой Лука заставляет Актера поверить в существование города, где бесплатно лечат пьяниц, просто один в один — сеанс кодировки от алкоголизма.

Взгляд Луки действует в спектакле Адольфа Шапиро как луч прожектора. Кажется, что из общей массы людей, вповалку брошенной на нары злосчастной ночлежки, он выхватывает то одно, то другое лицо и позволяет нам рассмотреть его крупным планом. Вместе с режиссером мы пристально глядим на одну искореженную душу за другой: позерствующую и почти злую Настю (Евдокия Германова), угрюмого дебошира Ваську Пепла (Ярослав Бойко), ничтожного, опустившегося Барона (Виталий Егоров).

Никого из них, в сущности, не жалко. Жалости заслуживает, кажется, один только Актер — «последний романтик» в этом давно уже свыкшемся со своей безрадостной участью мире. Амплуа Андрея Смолякова — классический «неврастеник». Играет в последнее время в «Табакерке» много, и надо сказать, что потихоньку, от роли к роли, превращается в очень хорошего артиста. Глуховатый голос, взъерошенные волосы… В Актере ему удается выразить и трагическую возвышенность (без пафоса), и безысходную тоску (без мелодраматизма).

Адольф Шапиро поставил «На дне» не как социальную драму (на сцене — проклятьем угнетенные, а в зале — мучающаяся комплексом вины перед народом интеллигенция), а скорее как сухие размышления о человеческом роде вообще. Если кто и угнетен проклятьем, так это все мы, несчастные. Декорация Александра Боровского симметричным образом отражает зал: на сцене — точно такие скамейки, как и у зрителей, только переоборудованные в нары.

Спустя 98 лет после премьеры на сцене Московского Художественного театра горьковской пьесы не осталось больше никаких сил ни жалеть Человека, как призывал Лука, ни уважать его, как настаивал Сатин. В спектакле Адольфа Шапиро уставшие от споров Лука и Сатин, кажется, наконец, примирились, а слово «Человек» стало писаться с маленькой буквы.

Глеб Ситковский, газета «Вечерний клуб» 

Без надежды, с любовью

Без надежды, с любовью
Премьера Театра-студии Табакова — спектакль «На дне»

В «Табакерке» поставлен злободневный спектакль по Горькому — «На дне» — с участием Олега Табакова и Александра Филиппенко. Спектакль, полный аллюзий. 

Так поставить «На дне» можно было только в начале 2000 года — спектакль без героя, без надежды, но и без особых претензий к времени, стране и народу.

Адольф Шапиро, выпустивший пьесу Горького в Театре-студии Табакова, хотел уйти от политической проблематики: здесь нет социального пафоса, нет никаких пересечений с сегодняшним днем, Путиным, выборами, Чечней или народным обнищанием. Шапиро серьезный режиссер — его интересовали не сиюминутные, а вечные проблемы, для него была важна не сегодняшняя конъюнктура, а судьба. Вечные антагонисты Сатин и Лука — бунтарь и утешитель, которые за 98 лет, прошедших с премьеры горьковской пьесы, никак не могут переспорить друг друга, здесь не очень важны. Главное — масса, обитатели ночлежки, расположившиеся на выстроенных амфитеатром, выдвинутых прямо в крохотный зал «Табакерки» скамьях.

Сцена как в зеркале отражает зрительный зал, лохмотья обитателей ночлежки напоминают о сегодняшней улице. Рядом с платьями начала века видны вполне современные свитеры, будочник Медведев одет не в шинель с шашкой-селедкой на портупее, а в элегантный, чуть старомодный костюм, — действие, разворачивающееся сто лет назад, могло бы происходить и сейчас. И это для режиссера не слишком важно.

Главное — люди: два поколения артистов «Табакерки» и занятые в спектакле студенты Школы-студии МХАТ играют отлично — каждая роль сделана добротно, обстоятельно, точно, в спектакле (в полном соответствии со всем известными взглядами на природу русского человека) живет и действует коллективный герой.

Темой спектакля стала русская судьба — русские апатия и способность к самопожертвованию, душевная неряшливость и доброта, русская способность выжить в рое, среди таких же, как и ты, бедолаг. Табаков не зря подбирал и выращивал труппу: мало какой московский театр сможет поставить «На дне» так, чтобы каждая роль стала бенефисом играющего ее артиста, — а его студии это оказалось по плечу. И ночлежка оживает: утонченный, чуть неврастеничный Актер Андрея Смолякова, обстоятельный и угрюмый, чудесным образом добреющий во время запоя Бубнов Михаила Хомякова, фатоватый Барон Виталия Егорова, жеманная, все время играющая какую-то роль проститутка Настя Евдокии Германовой, интересны и убедительны — за каждой из ролей встают и характер, и судьба. Люди ссорятся, мирятся, горюют, умирают, а в финале, привалившись друг к другу, поют — и чувствуют себя абсолютно счастливыми. Это самая сильная сцена спектакля: Адольф Шапиро, судя по всему, немало прочитавший о русской соборности, высказал о ней и свое мнение. Оно пугает: соборность его героев — в способности почувствовать себя счастливыми на дне жизни, когда у тебя не осталось ни перспектив, ни надежд, ни даже иллюзий. Пугает и связанное с этим отчуждение: здесь все дают друг другу жить — и никто никому по-настоящему не нужен. Сатинское «испортил песню!», раздающееся вслед за известием о самоубийстве Актера, звучит страшно: был человек — и нет человека, и сказать о нем нечего.

Спор Сатина и Луки для режиссера не слишком существен. Обитатели ночлежки, в массе своей, не нуждаются в «золотых снах», которые им навеет утешитель (для этого они чересчур грубы), но и взглянуть в лицо судьбе они не способны. С главными героями связана и другая, не имеющая отношения к режиссуре проблема: Олег Табаков привык чувствовать себя Табаковым и на сцене, а Александру Филиппенко для роли Сатина не хватает внутренней силы, ощущения все еще живущего под пеплом огня.

Табаков — фантастический артист; он может все, и во втором акте, когда он начинает играть точней и строже, его Лука сильно выигрывает. А в первом у него есть проблемы. Табаков выходит на сцену — и зритель, пересмотревший множество фильмов с его участием, начинает ловить любимые интонации и отзываться на них по поводу и без повода. И Табаков (человек слаб) в свою очередь откликается на реакции зала. Зрительская любовь — сильнодействующее и порой опасное средство. Впрочем, о роли, сыгранной во время первого премьерного спектакля, судить, разумеется, рано.

А герой Филиппенко, в отличие от горьковского Сатина, едва ли был способен кого-то убить, он не может бросить вызов Богу и людям. Это умница, циник, чуть резонер — его бунт сух, рассудочен и безнадежен. В результате не оставляет надежды и спектакль.

Так поставить Горького можно было только в наши дни, на исходе перестроечного и постперестроечного, постельцинского десятилетия, когда не осталось ни капли иллюзий, но по-прежнему нужно жить. Театр подводит этому времени свой итог — дай Бог, чтобы наступающее десятилетие дало ему повод для более светлых суждений. 

Алексей Филиппов, газета «Известия» 

Повесть о гордых человеках

Повесть о гордых человеках
А. М. Горький, «На дне», Театр Олега Табакова. Постановка Адольфа Шапиро, художник — Александр Боровский

Если судить художника не по законам, им самим над собою поставленным, а по обычным человеческим критериям, главный театральный вопрос должен звучать так: «Скучно или нет?» Скука в зале — первый признак мертворожденного спектакля.

«На дне» в «Табакерке» — это совсем не скучно. Более того, местами это очень смешно, а в целом живо и увлекательно. По-моему, можно даже не сокращать — зрительского утомления (когда начинают поглядывать на часы, украдкой зевать и ронять номерки) вплоть до момента закрытия занавеса не наблюдается. Правда, группа хорошо одетых, респектабельных, тридцати-сорокалетних людей из престижного третьего ряда пыталась оставить премьеру в антракте. Не потому, что не понравилось. Просто сюжет показался им вполне исчерпанным. Сообщение о том, что ожидается еще второй акт, вызвало искреннее удивление. Из чего можно заключить, что респектабельные, тридцати-сорокалетние люди хрестоматийную пьесу Алексея Максимовича Горького «На дне» не читали. Или читали, но очень давно. Так давно, что отсутствие не менее хрестоматийного монолога, мол, «человек — это звучит гордо» и так далее, их совершенно не смутило.

Шапиро, без шуток, поставил спектакль, который можно смотреть целиком или фрагментарно, как можно куском или в нарезке слушать «Болеро» Мориса Равеля, не случайно выбранное для музыкального оформления. Сменяются темпы, аранжировки, тональности — что там в музыке еще бывает? — но главная мелодическая тема остается прежней.

Какая именно тема варьируется в шапировском «На дне» — вот вопрос. Нельзя сказать, будто этот спектакль чисто актерский. Есть в нем своя идея, только мало она совпадает с трактовками из школьных учебников. Ударный сатинский монолог, кажется, впервые перестает быть смысловым и эмоциональным центром происходящего, потому как особых открытий для обитателей ночлежки не несет. Здесь все человеки гордые.

И какие гордые — ведь на козе не подъедешь. Клещ гордится тем, что всю жизнь работал; Пепел — что всю жизнь воровал. Актер гордится своим талантом и тем, что его организм «отравлен алкоголем»; Настя — романтическими историями, порожденными ее же фантазией, и вдобавок реальной властью над Бароном; сам Барон, как банкир после дефолта, все не может забыть о былом благополучии. Наташа гордится чистотой и невинностью, сестра ее Василиса — внешними данными и неуемным темпераментом; Бубнов — душевной широтой, Медведев — властью, Татарин — «законом», Костылев — показным смирением, Анна — вечным самоотречением, Квашня — практичностью и хозяйственностью, Алешка — тем, что теперь принято называть харизмой… Сатину чувство собственного достоинства обеспечено умом и характером. Даже божий странник Лука живет в скромном осознании своей уникальности: «Есть люди, а есть другие... Человеки».

Ну и компания подобралась… Ее не гордыне в пору учить, а трудным правилам человеческого общежития. В этом ракурсе, наверное, и следует рассматривать опрокинутую, «зеркальную» сценографию Александра Боровского. Тут не дно начала века вглядывается в дно конца столетия — обитатели дна на премьеру в «Табакерку» в жизни не попадут. Здесь самостийные, каждый за себя, люди наглядно демонстрируют, какими адскими усилиями достигается человечье взаимопонимание. Относительно почвы, на которой его можно достичь, — жалея ближнего (по Луке) или уважая (по Сатину), — для Шапиро это вроде бы и не важно. Лука и Сатин у него получаются заодно. Им интересно друг с другом.

Шапиро не делит персонажей на главных и второстепенных. Каждому оказано свое уважение. Играют все более или менее вровень. Олег Табаков на вопрос о профессиональном уровне своей труппы не начал бы раздраженно перекатывать желваки, потому что за уровень отвечает. Сам Табаков — далеко не простой Лука, и Филиппенко — Сатин мощно солируют, держат пространство, даже если просто молчат, забившись в угол, но партнеры у них в высшей степени достойные, а временами и равные. Для меня лично рейтинг исполнителей выстраивается следующим образом: Михаил Хомяков (Бубнов) — рядом с лидерами; дальше с небольшим отрывом идут Ярослав Бойко (Пепел), Александр Мохов (Клещ), Сергей Беляев (Медведев), Виталий Егоров (Барон), Андрей Смоляков (Актер), Евдокия Германова (Настя), Алексей Золотницкий (Костылев), Сергей Угрюмов (Татарин), Денис Никифоров (Алешка). Знаю, что многие вынесли бы вперед Смолякова и Германову. Вопрос субъективный и не принципиальный. На самом деле, может быть, возглавлять список должен Никифоров — совсем юное достояние «Табакерки», который играет смешного, обаятельного пацана на одном дыхании: ножки заплетаются, ноздри раздуваются, улыбка до ушей. Ни надрыва, ни претензий, зато он веселый мальчик, зато он хороший... Что касается табаковских студенток, допущенных на роли Наташи и Василисы прямо со скамьи Школы-студии МХАТ, они, конечно, в значительной мере вытащили счастливые лотерейные билеты. Работают старательно, но пока не блестяще. Кроме того, не понятно, сколько внимания уделялось им постановщиком. Когда Наташа говорит: «Летом хорошо думать о смерти» — и акцентирует слово «хорошо» (хотя ночлежники в теплых пальто и ударять надо на «летом»), становится ясно, что о деталях думали мало.

Также недоумение вызывают прозрачные черные (нигде не заштопанные) чулки и свежий ярко-красный маникюр у Насти, водолазка на Бароне, трикотажный свитер на Пепле, рифленые подошвы у Сатина и схрумканный мимоходом (зимой!) свежий огурец. Если ночлежники могли питаться парниковой продукцией, то какое же это дно?..

Елена Ямпольская, газета «Новые Известия»

Болеро на дне

Болеро на дне

В Театре под руководством Олега Табакова показали премьеру спектакля «На дне». Это вторая постановка, осуществленная в популярном табаковском подвале режиссером Адольфом Шапиро. В прошлый раз он ставил здесь другую пьесу Горького, «Последние». Как и тот, новый спектакль заметен, прежде всего, актерскими совершениями.

В старые времена считалось, что русская труппа правильно сформирована, если в ней «расходится» грибоедовское «Горе от ума». Еще одним тестом на правильную комплектацию театра может служить «На дне». В Театре Табакова пьеса «разошлась» замечательно (с учетом того, что на роль Сатина пригласили Александра Филиппенко). Понятие «актерский спектакль» у нас давно скомпрометировано всякими халтурными антрепризами, но постановка Адольфа Шапиро может служить примером театра, действительно ценного соединением в небольшом пространстве многих интереснейших и запоминающихся индивидуальностей.

Чтобы понять, что имеется в виду, достаточно посмотреть на Андрея Смолякова-Актера. В четвертом акте он, не сходя с места и почти не произнося ни слова, умудряется сыграть последнее отчаяние человека перед самоубийством. Еще очень хороши Виталий Егоров в роли Барона и Сергей Беляев, играющий полицейского. Надо видеть, как подле умирающей жены жадно ест пельмени Клещ-Александр Мохов. Еще непременно надо видеть, как произносит знаменитый монолог о якобы гордом звучании человека Филиппенко — зло, равнодушно, глядя в пустоту остекленевшим взглядом. Наконец, как играет загадочного странника Луку сам Олег Табаков, расчетливо маневрирующий между своими звездными повадками и объективными требованиями роли. Не так уж важно понять, врун Лука или спаситель. А вот то, как точно схватывает Табаков опасливую повадку героя, жалкую стариковскую готовность к чужой грубости и хитрое стремление всех утешить, увидеть важно.

Короче говоря, следить за подробностями и мелочами актерского существования гораздо увлекательнее, чем ломать голову над общей идеей постановки или над побудительными мотивами, заставившими театр и режиссера схватиться за хрестоматийный горьковский текст. Благо, что единственный внятный намек на замысел дан сразу, в начале. Как только отдергивается легкий черный занавес, скрывающий от публики тесное игровое пространство подвала, взгляд упирается в коллективный «портрет» персонажей. Они раскиданы режиссером по поднимающейся уступами скамеек вверх трибуне, зеркально отражающей амфитеатр зрительного зала. Художник Александр Боровский даже обозначил на этих сценических нарах номера мест для рассадки возможных зрителей. Ночлежники очень долго, сосредоточенно смотрят на зрителей и выразительно молчат, так, что в зале даже назревают недоуменные смешки.

Пошляки могут сразу выдавать расхожую формулу замысла — «это все про нас, про нашу жизнь». Вряд ли опытный режиссер Шапиро ставил задачу именно так. Но он, кажется, сделал все возможное, чтобы происходящее в «На дне» не казалось философской или социальной абстракцией, хотя другие театры эту пьесу играют то как трагикомическую мистерию про человечество, то как шокирующее откровение про изнанку благополучия. Общеизвестно театральное предание о том, как артисты Художественного театра начала века снарядили целую экспедицию в московские ночлежки. Актерам «Табакерки», чтобы сыграть своих персонажей, кажется, было необязательно даже как-то особенно пристально вглядываться в бомжей у метро «Красные ворота». Обитатели этого дна не так уж далеко зашли за ту зыбкую черту, которая отделяет обычного человека от опустившегося парии. Гордого романтизма тут не более, чем бытовой безнадеги. Ночлежники много пьют, но толком даже не пьянеют. Нескончаемо монотонное болеро Равеля, на которое положен спектакль, служит не столько волшебным звуком из другой жизни, сколько музыкальным знаком безвыходного рондо бытия вообще. Устроенное Адольфом Шапиро дно «Табакерки» оказалось обыденным и неглубоким. Ровно настолько неглубоким, чтобы не дать возможности смотреть на обитателей этого близкого дна свысока. Новая московская версия великой горьковской пьесы — создание умных профессионалов, знающих, что в России непростительно дожидаться, пока тебя упрекнут в забвении униженных и оскорбленных.

Роман Должанский, газета «Коммерсант»

Пельмени важнее идей

Пельмени важнее идей
М. Горький. «На дне». Реж. А. Шапиро. Театр Олега Табакова

«Получить роль в пьесе «На дне» — подарок для актера», — сказал как-то Олег Табаков. И сделал такие подарки, во-первых, паре своих студенток. Во-вторых, львиной доле своей труппы (Сергею Безрукову достался Алешка, Виталию Егорову — Барон, Ярославу Бойко — Васька Пепел, Андрею Смолякову — Актер и так далее). В-третьих, «сам-себе-театру» Александру Филиппенко (Сатин), чей эксцентричный, скальпелеобразный по точности дар оказывается сейчас необходим и незаменим в самых разных театрах. И, наконец, себе, любимому (Лука).

За подарками Олег Павлович отправился туда, где — он уже однажды в этом убедился — знак качества ему гарантирован и риска особого быть не должно. А именно — к режиссеру Адольфу Шапиро, который уже ставил Горького в «Табакерке». Это были «Последние», которые идут в театре до сих пор и по праву могут считаться одним из самых сильных спектаклей не только этого театра, но и Москвы. В первую очередь благодаря игре Ольги Яковлевой, которая сразу начинала с такого запредельного накала, что мороз продирал по коже, хотя для нее это всего лишь был старт. Пожалуй, спектакль «На дне» не равен по мощности своему предшественнику у того же автора, того же режиссера и в том же театре. Но по качеству выделки и вкусу к подробностям «На дне» — того же уровня.

Меньше всего спектакль вызывает желание формулировать его концепцию. Хотя декорации Александр Боровский придумал очень даже концептуальные: деревянные ряды зрительских скамеек с номерами мест круто уходят вверх, как зеркальное отражение зала, словно предлагая нам вглядеться в себя. Однако сценография выходит не столько концептуальная, сколько функциональная — жесткие кровати и грубые столы ночлежки, которые в драке можно и сломать, крутые ступени вниз, на дно. Сюда не просто постепенно спускаются — скатываются кубарем. И мы в этом «зеркале» видим грубую, вкусную, жестокую жизнь, чей терпкий аромат куда важнее и горше всех социальных и экзистенциальных идей, которыми усыпана пьеса «На дне». Под какую, скажите, идею, подвести обычные горячие пельмени, которые Квашня оставляет умирающей Анне, а она отдает мужу-работяге — и тот жадно давится ими, кинув ненавидяще-затравленный взгляд на жену, запричитавшую о своей скорой смерти именно тогда, когда он дорвался до еды (Александр Мохов-Клещ здесь бесподобен)? Или грубые роговые очки картузника Бубнова (Михаил Хомяков), перекошенно сидящие на носу, словно оправа перечеркивает, отсекает у него перед глазами половину картины жизни: «Умерла? Значит, кашлять перестанет»?

Вообще за глазами здесь наблюдать интереснее всего. Наблюдать, например, какие подводные течения, какие похороненные заживо страсти проступают сквозь ласковую улыбку Луки, который здесь оказывается импровизатором-игроком, научившимся выигрывать у жизни, а не только великим утешителем, за что в советской школе положено было сей персонаж критиковать, противопоставляя ему Сатина с хрестоматийным «Человек — это звучит гордо» (для обязательного заучивания наизусть). А у Сатина глаза будто подернуты пеплом, как у человека, вспыхнувшего когда-то мощно и ярко и сгоревшего быстро. Пепел презрения ко всему, что еще живо, нормально (даже к обычным словам). Или трескучие искорки азарта при упоминании карт или водки. Или разгоревшийся было огонь в монологе о человеке. Правда, монолог больше смахивает на пьяный бред, нежели на манифест свободного человека, хотя именно в пьяном бреду русскому человеку порой приходят на ум пронзительные выводы экзистенциального уровня. От этого наваждения Сатин избавляется очень быстро и даже с удовольствием, присоединяясь ко всеобщей великолепной пьяной пляске. А его финальное обращение к погибшему Актеру — «Эх, испортил песню… дурр-рак» — звучит не как досада гордого сверхчеловека, а как стон, как последнее «прости» тому, кого он невольно опалил до смерти.

Такие вот Сатин и Лука, такой вот Горький появились на улице Чаплыгина, в доме, куда Алексей Максимович частенько захаживал к своей бывшей жене Екатерине Павловне Пешковой и где 25 лет назад в грязном подвале, похожем на ночлежку, несколько ненормальных стали делать театр.

Ольга Фукс, газета «Вечерняя Москва»

Узнай самого себя

Узнай самого себя
«На дне» в Театре-студии Олега Табакова

Адольф Шапиро, уже второй раз обратившийся к драматургии Горького на сцене «Табакерки» (его «Последние» — один из лучших спектаклей театра), как Шерлок Холмс, предпочитает в своих режиссерских поисках дедуктивный метод. То есть разгадывает пьесу, исходя из деталей и мелочей. Он не придумывает концепцию, чтобы потом уложить в ее прокрустово ложе авторский текст, а внимательно вчитывается в каждую фразу. Не раболепствует перед традицией, но и не борется с ней. Не соскребает с героев хрестоматийный глянец, а лишь смахивает романтический флер.

Начать с распределения ролей. Было вполне естественным выбрать на роль Луки самого пожилого артиста «Табакерки». И неудивительно, что им оказался сам Табаков. Но можно ли, вместе с тем, представить себе более странный выбор. Жизнерадостный облик всеобщего любимца выдает в нем человека от мира сего, крепко стоящего на ногах и не склонного к прожектерству. Табаков и не пытается играть поперек своей природы. Главное в его герое не просветленность, а добродушное лукавство. Хитрющий такой старик получается. Дед Щукарь, утешающий постояльцев ночлежки, но и подтрунивающий над ними. Никакой стройной жизненной философии у этого Луки, похоже, нет. Историю о праведной земле он придумывает по ходу дела, чтобы хоть как-то утихомирить буйных обитателей «дна».

Или, например, Сатин, которого играет приглашенный со стороны главный кинематографический злодей Александр Филиппенко. Не то чтобы он оказался отрицательным персонажем, но «речь о достоинстве человека» прозвучала совсем уж без пафоса. В исполнении Филиппенко это не опустившийся Пико делла Мирандола, а скорее постаревший Мэкки-нож. Во-первых — шулер, и только во-вторых — резонер. Сразу видать, что срок мотал. В то, что работал на телеграфе, верится несколько меньше.

Образы прочих героев тоже не переосмыслены, но чуть-чуть уточнены. Клещ (Александр Мохов) — угрюмый мизантроп. Жалеть органически не способен. За умирающую жену (Марина Салакова) ему неловко — кашляет, мешает окружающим. Предложенные Квашней (Галина Чурилова) пельмени он поедает — точнее, пожирает — воровато оглядываясь по сторонам. Привык, что жизнь лупит, и сам готов дать отпор каждому, кто сунется. Проститутка Настя (Евдокия Германова) тоже снижена. Такая анти-Соня Мармеладова — только взглянешь, сразу угадаешь профессию. Очень любит все пошлое — яркую одежду, мелодраматические романы. Пронзительная тоска по любви, которую когда-то подчеркивала в этой роли Книппер-Чехова, здесь подменена страстью к дешевым эффектам. Сапожник Алешка (Сергей Безруков) и вовсе радостный олигофрен с трясущейся головой. Почему-то ходит в летном шлеме, всегда с гармошкой и всегда поет. Его появление выглядит как вставная интермедия. Вот так наши русские люди в загул уходят — исступленно и на всю жизнь. Вообще спектакль получается очень актерский (во всяком случае, на номинацию «лучшая мужская роль» здесь претендентов пруд пруди) и очень желчный.

Единственный герой, чей облик несколько приподнят, — Актер в великолепном исполнении Андрея Смолякова. Если кто и противостоит житейской мерзости, так не Лука, а этот забросивший сцену лицедей с трагически-просветленным лицом. Он-то уж точно не от мира сего. Ему и странствующий утешитель не особенно нужен, он и без него уверовал бы в какую-нибудь праведную землю. Потому и вешается. От неизбывной тоски по идеалу.

Когда в начале века Горький писал свою пьесу, романтизация «дна» была еще в моде. Натуралистический антураж лишь оттенял возвышенность речей, а гуманистический пафос то и дело переходил в ницшеанский. Шапиро вытаскивает своих героев со дна, но и спускает с котурнов. «Дно» в его спектакле — это обыденность. Герои пьесы не бомжи (тех-то еще можно как-то романтизировать), а простые обыватели. Совершенно такие же, как мы. Спектакль начинается зеркальной мизансценой. Выстроенная Александром Боровским декорация — фрагмент трибуны на стадионе — недвусмысленно рифмуется с амфитеатром самой «Табакерки». Занавес уходит в сторону, и мы видим персонажей, сидящих на деревянных скамьях и пристально всматривающихся в зрителей. Ход нехитрый, но эффектный. Называется — узнай себя. И когда Сатин-Филиппенко кричит финальную фразу «Испортил песню, дурак», простирая руку вверх и обращаясь не к герою пьесы, а известно к кому, это крик от всех от нас. Тщетно. Весь спектакль то под сурдинку, то громко играет «Болеро» Равеля, музыкально иллюстрируя невозможность выйти из порочного круга. Тем, в ком не осталось ни капли романтизма, никогда не достучаться до небес.

Марина Давыдова, газета «Время новостей»

Мужской хор «На дне»

Мужской хор «На дне»

Лучшего места, чем тесный подвал, для спектакля «На дне» придумать нельзя. Жизнь подарила новой премьере театра Табакова атмосферу. А сценографическая идея художника позволила публике примерить эту ситуацию на себя.

«На дне» — режиссер Адольф Шапиро. Художник — Александр Боровский. 

Сквозь черный занавес пробивается тусклый свет. Занавес по кругу отъезжает, и публика смотрит как в зеркало — напротив нее точно такие же ряды с номерными местами. Только на них сидят не счастливые обладатели билетов в «Табакерку», а беспутные и несчастные обитатели ночлежки образца 1901 года. Впрочем, в 2000 году люди чувствуют себя, может быть, более комфортно, но, по сути, тоже в глубокой… яме. Во всяком случае, зеркало не позволяет расслабиться и думать о себе лучше, чем ты есть на самом деле.

«На дне» вещь оказалась смешная, но при этом честная. Хотя бы потому, что счастливо избежала пафоса искусственно раздуваемой в последнее время великодержавной гордости. И это докажет хрестоматийный монолог «Человек — это звучит...» А вот как? — озвучит хор «На дне» с явным преобладанием сильных мужских голосов над женскими.

Хор грянет мощно, заявив, что «На дне» — прежде всего актерский спектакль. Режиссер Адольф Шапиро — заметный представитель традиционной театральной школы, как говорится, умер в актерах, проработав до деталей с каждым характер и заставив артистов прожить, а нe проиграть судьбы, что оказалось посильнее всяких режиссерских новаций. 

Итак, «На дне» расположилась сильнейшая сборная «Табакерки», две приглашенные звезды — Александр Филиппенко на роль Сатина и Галина Чурилова на роль Квашни. В группе риска — студентки Школы-студии МХАТ — Кристина Бабушкина (Василиса) и Мария Салова (Наташа). Центровая фигура — лидер подвала Олег Табаков в роли Луки. Сыгранность обозначилась с самого начала спектакля, когда реплика каждого покрывалась смехом зала, а некоторые моменты срывали аплодисменты. Неожиданные назначения на роли дали ошеломляющий результат. Так, героической внешности Михаил Хомяков сыграл всегда невзрачного Бубнова, потрясая органикой и тонким чувством слова и жеста. Замечательные работы у Виталия Егорова (Барон), Андрея Смолякова (Актер), Александра Мохова (Клещ), Ярослава Бойко (Васька Пепел). Красавчик Безруков выступил в эпизодической роли Алешки-сапожника, и этот эпизод, как выяснилось, стоит его крупной роли в антрепризе. Во всяком случае, его веселый пьяньчужка-оторва с фингалом под глазом — воплощение бессознательной коллективной агрессии, чем страшен.

Сатин — демоничен, ироничен с развинченной пластикой свободного человека. Кстати, о человеке… Знаменитый монолог, невнятный еще со школьной скамьи, у Филиппенко, под хохот сползающего по стенке, горек и без надежды. В самом деле — что такое человек сегодня? И как он звучит — гордо или ничтожно? Судя по тому, что происходит вокруг, к гордости это не имеет никакого отношения. 

Если бы режиссер не испытывал священного трепета перед путающейся во втором акте драматургией и подсократил текст с учетом времени, «На дне» можно было бы считать стопроцентной удачей театрального подвала.

Марина Райкина, газета «Московский комсомолец»