2000

• 

Январь

Триллер эпохи Просвещения

Триллер эпохи Просвещения
Свою артистическую карьеру Виталий Егоров начал с отделения кукольного театра — в пятнадцать лет на актерский факультет его не приняли

Потом он перерос (и в художественном, и в физическом смысле) ширму кукольного театра высотой в метр семьдесят — в нем разглядели драматического артиста, и с карьерой кукольника он распрощался, кажется, навсегда. Но вот снова довелось поиграть в куклы и дать куклам поиграть с собой: Александр Марин поставил свою версию одного из лучших «ночных рассказов» Гофмана — «Песочного человека» с Виталием Егоровым в главной роли студента Натана, чье болезненное сознание провоцирует злой рок и чья возлюбленная — чудо абсолютной красоты — оказывается автоматом. Жанр остроумно определен как «триллер эпохи Просвещения».

Маринская инсценировка весьма оригинальна по сравнению с первоисточником: фабула переделана основательно. К тому же процесс перевода новеллы на язык драмтеатра вызвал у него массу ассоциаций-подпорок. Булгаковские телеграммы от покойника, приглашающего к себе на похороны. Музей восковых фигур. Этика клонирования (такое слово в спектакле не звучит, а проблема явно поставлена). Эстетические споры между реализмом, копирующим действительность до зеркального отражения, и авангардом, претендующим на то, чтобы выразить суть явлений с помощью геометрических фигур. И это все — в добавление непосредственно к гофмановским властным кошмарам, изысканным и неотвратимым (что в советском литературоведении было принято называть острой сатирой на бюргерское общество).

Любые эксперименты с текстом оправданны, если результат конгениален первоисточнику, чего в данном случае, увы, не наблюдается. Будто любопытный ребенок разломал старинную игрушку с заводом, чтобы посмотреть, что у нее внутри. Затем собрал ее снова по наитию, здесь подпилил, там повесил отсебятинки, крутанул завод до упора. В общем, «игрушка»-то, конечно, задвигалась, даже с бешеной скоростью. Но свою изысканную стройность, графическое изящество слога и гофмановское поступательное нагнетание томительного ужаса она утратила, превратившись в слегка суетливую страшилку.

Однако слава актерского театра осталась непоколебимой. На Виталия Егорова Александр Марин ставит уже второй — вслед за «Идиотом» — спектакль и уж тут-то точно не проигрывает. Положенные по роли мотивы разрушающегося сознания и страстного любовника Виталий Егоров отыгрывает легко. Однако тема, к которой он совершенно мастерски возвращается от спектакля к спектаклю, будь то «Смертельный номер», «Идиот» или «Песочный человек», сложнее и тоньше общеактерского мейнстрима. Тема эта — тоска по абсолютной красоте, не расчерченной (расчлененной) живописцами на квадраты, не объясненной философами, не принадлежащей никому. Его герой, зомбированный идеальной, искусственно выращенной красотой, гибнет сам. И, став механической куклой, затягивает в свой кукольный автоматический рай невесту, ставшую было женой другого. Хоть «букве» Гофмана такая развязка в корне противоречит, но «духу» наконец-то под занавес отвечает.

Ольга Фукс, газета «Вечерняя Москва» 

Люди и манекены

Люди и манекены

Э.-Т.-А. Гофман. «Песочный человек». Театр-студия Олега Табакова. Инсценировка и режиссура Александра Марина, художник — Валентина Комолова, хореограф — Рамоне Ходоркайте, художник по свету — Сергей Скорнецкий. 

Этот спектакль будет доставлять удовольствие зрителю вне зависимости от сезона, но смотреть его в католический сочельник — особый кайф. Всем, собравшимся на премьеру 24 декабря, крупно повезло. Для такого вечера нет ничего лучше волшебной страшилки (в «Табакерке» жанр «Песочного человека» определили как «триллер времен Просвещения»). По соседству со мной две растерянные дамы всю дорогу тоненько жаловались: «Непонятно, непонятно», — однако не отрывали глаз от сценического пятачка и жили общим с более догадливыми зрителями напряжением. Даже если что-то непонятно, все равно безумно интересно. Час тридцать пять минут без антракта пролетают как один миг. 

Знаменитый же табакерковский пятачок в очередной раз сыграл роль магического кристалла: будучи стесненным в трех общедоступных измерениях, он опять успешно отыскал лазейку в четвертое. Просто поразительно, сколько людей, событий, времен и мест действия может разместиться в скромном по объему воздушном кубе. (Подобный ошеломляющий эффект в театре — большая редкость. Как правило, его испытываешь, закрывая очень хорошую книгу: надо же, кипа склеенных листочков, а в них отдельный мир.) Сцена «Табакерки» завораживает, потому что наполняют ее талантливые люди. В частности режиссер Александр Марин, который работает все изобретательнее и смелее. «Песчаный человек» — красивое, изощренное зрелище, с отлично подобранной музыкой, качественными пластическими номерами, богатыми световыми примочками, некоторым количеством голого женского тела (плюс обнаженный торс Виталия Егорова) и прочей соблазнительной театральной чертовщиной. Премьеру Марина можно смотреть просто как страшную сказку для взрослых, вздрагивая и млея, а можно, набравшись мужества, с головой окунуться во вполне реалистичную и от того не менее жуткую ее проблематику. История способного юноши, который хочет всего-навсего учиться живописи, но случайно внедряется в тайное братство великих мастеров. В своеобразную масонскую ложу. Только члены этой ложи называют себя не каменщиками, а кукольщиками. Ценой гигантских усилий, штучно и медленно, мучаясь над расчетами и готовые к преступлению, они создают кукольные подобия живых людей. То есть вступают в конкуренцию с Господом Богом. Дополнительный шок юноша испытывает, когда узнает, что первый одушевленный автомат вышел много лет назад из рук его родного отца, давно уже сгоревшего заживо… Психически здоровых персонажей в «Песчаном человеке» нет. Если не считать, конечно, невесту художника и его младшего брата, которые, впрочем, несмотря на свою скучную природную нормальность, ближе к финалу все-таки съезжают с катушек. Главный герой — в силу болезненной художественной впечатлительности — съезжает значительно быстрее. У него нет ни сил, ни воли, чтобы противостоять гениальному помешательству, не проникнуть в заговор помраченных и не стать одновременно соучастником и жертвой. Вот он уже делит свою любовь между живой Кларой и рукотворной Коппелией (и та и другая — Дарья Мороз). Вот не желает более лицезреть земную действительность без волшебных очков, обостряющих чувства подобно сильному наркотику. Любовь к искусству обернулась страстным желанием разъять гармонию, как труп, и воссоздать из трупа иную гармонию. Яд новых возможностей, близких и бесконечных, отравил Натану и мозг, и душу. Выход один — смерть. Вернее, переход в мир кукол. Переход, который вполне может обеспечить ему новый приятель — кукольных дел мастер Коппелиус, песочный человек из детских кошмаров, еще одно создание сгоревшего отца. Урод, когда-то запугавший своего создателя, как, возможно, люди запугали Своего… Дмитрий Бродецкий в роли Коппелиуса — лучшая актерская работа спектакля. Страшный, смешной, безумный, заводной, обаятельный, он отсылает зрительскую память к Коровьеву и наводит на мысль, что на труппу «Табакерки» в принципе можно недурно разложить главный роман Михаила Афанасьевича Булгакова…

Вечное противостояние и вечное взаимное прорастание искусства и жизни. Между святым искусством и проклятым якобы пропасть, но и то и другое может до судорог взволновать душу человеческую. Сколь трудно уклоняться от дьявольского совершенства — об этом «Песочный человек». И, наверное, еще об одном. Кто из нас, потеряв любимого, отрекся бы от соблазна получить в подарок его ожившего двойника? И кто отказался бы сам превратиться в куклу, чтобы снова обрести свою любовь? У песочного человека была бы обширная практика. Во всяком случае до сегодняшнего времени. С изобретением клонирования ему, конечно, пришлось бы отправиться на покой.

Елена Ямпольская, газета «Новые Известия»

Триллер имени Гофмана

Триллер имени Гофмана
Александр Марин порадовал зрителей и не обидел автора

«Песочный человек» Гофмана вышел в «Табакерке» под Новый год. И лучшее время для этой премьеры найти было трудно. Александр Марин, режиссер, не пользующийся громкой известностью, но работающий интересно, ровно и очень достойно, выпустил спектакль, который смотрится как высококлассный голливудский фильм. И никакого подвоха в этом сравнении нет.

Час тридцать пять минут сценического времени, стремительный и нервный, захватывающий зрителя ритм, знакомое с детства ощущение страшной и захватывающей сказки — «Песочный человек» Александра Марина попадает и в жанр, и в тенденцию, которая становится все очевиднее.

Театр выдержал конкуренцию и с телевидением, и с кино. Он живет по своим законам, и театральные залы полны. Но сцена понемногу начинает приспосабливаться к законам нового восприятия — сегодняшнего зрителя не утомит только очень хороший двухактный спектакль, его нервы притупились, и воздействовать на них нужно резко, неожиданно и сильно.

Традиционный, неспешный психологический спектакль с паузами, подтекстом и настроением должен быть сделан на высочайшем уровне, посредственный театр в нынешней жизни мертв. Александр Марин пошел другим путем: он определил жанр своей премьеры как «триллер» — и зрители увидели именно то, что обещал режиссер. Самым приятным оказалось то, что в результате не слишком пострадал и Гофман, хотя в своей инсценировке Марин и обошелся с его текстом достаточно жестко. Но ему — и это большая удача спектакля — удалось поймать дух Гофмана, странную и причудливую атмосферу его прозы. С выбранным жанром спектакль «Табакерки» совпал именно из-за этого: Марин окрестил его «триллером времен Просвещения», хотя «романтический триллер» было бы вернее.

Два брата любят одну девушку. Тот, кому она отвечает взаимностью, одержим воспоминанием о страшном песочном человеке, будто бы убившем его отца, и картиной, которая ему никак не дается, — он рисует свою любовь, но не может поймать сходство. Художник уезжает в Нюрнберг учиться рисованию у знаменитого профессора, и тут начинается чертовщина с ожившими куклами и человекоподобными автоматами. Песочник оказывается живее живого: когда-то его создал отец зачарованного юноши, а хитрый и злой монстр, воплощение всего худшего, что может быть в человеке, в благодарность прикончил своего творца.

Монументальный и напыщенный профессор изящных искусств (Павел Ильин) кажется злой пародией на романтического гения: грудь колесом, густой голос, широкий жест, общее изнеможение после вдохновенного творческого акта — проведенной на бумаге прямой линии. Чуть позже он превратится в такого же прямолинейного и ходульного романтического злодея: за ним, собирающимся лишить бедного художника глаз, стоит кукольник Коппелиус (Дмитрий Бродецкий), нагло юродствующий, быстрый и пластичный, как ртуть, песочный человек. Злой шут кривляется, несет какой-то вздор об общем знакомом, сперва умершем, а затем приславшем ему вздорное письмо. И ощущение страшной тайны сгущается.

Ночью на художника повалятся куклы, его чемодан распахнется и в нем вспыхнет свет, затем из него посыплется какая-то мишура, по сцене промчится увешанный куклами Коппелиус — это сон, но его трудно отделить от яви. Глаза героя достанутся прекрасной кукле: он влюбится в нее и покончит с собой, и песочник создаст похожий на несчастного как две капли воды движущийся и говорящий автомат… Виталий Егоров, играющий художника, работает очень интересно. Это единственный по-настоящему живой человек в условном, кукольном мирке, где, с одной стороны, расположились нарочито картонные злодеи, а с другой, столь же подчеркнуто бесцветные, уныло добродетельные обыватели — его невеста Клара (Дарья Мороз) и брат Валентин (Олег Мазуров). От этого все еще страшнее: человек бьется между двумя безысходностями — одна по-домашнему уютна, другая — инфернальна, но место для себя он не может найти в обеих. Однако страх в «Песочном человеке» тоже попадает в жанр. Так, сладко щекоча нервы, пугает английская рождественская сказка, населенная призраками и вставшими из гроба мертвецами.

В спектакле есть вещи, которые при всем желании сложно объяснить. Не понятно, почему олицетворяющую теплоту и свет невесту художника и куклу — сделанного из морского песка монстра — играет одна и та же актриса. Неясен точный смысл последней сцены — бывшая невеста покойного, вышедшая замуж за его брата, танцует с куклой своего жениха: они целуются, и песочник накрывает их огромным красным плащом. Финальный образ можно истолковать и так и сяк, но он точно вписывается в общую атмосферу спектакля. А значит, большой беды здесь нет — ощущения в «Песочном человеке» куда важнее смысла.

Алексей Филиппов, газета «Известия»

«Последние» — описание агонии ельцинской

«Последние» — описание агонии ельцинской

Поставленная Адольфом Шапиро в театре Олега Табакова пьеса Горького «Последние» — это старомодный грохочущий театр звезд, однако это сильная и острая работа, которая заставляет задуматься о сегодняшнем дне России. Параллель с сегодняшним днем просто неминуема, так как пьеса буревестника революции Горького говорит о разломе общества, который характерен для сегодняшней России также как и в начале прошлого столетия. На сцене семья большого полицейского начальника, где у седовласого с лицом алкоголика отца семейства из рук ускользает власть. Это картина допутинской России, и нет ничего удивительного, если сыгранный Олегом Табаковым Иван Коломийцев напоминает публике Ельцина. Актер явно подчеркивает в образе Коломийцева российскую патриархальную ментальность, которая была свойственная российскому лидеру последних десяти лет. Шапиро можно считать провидцем, который в своей довольно старой, пятилетней давности постановке предвестил падение патриархально мыслящего человека.

Шапиро задает темп спектакля музыкой духового оркестра. Музыканты одеты в форму жандармов. Мундир на сцене составляет неразрывную часть в жизни семьи. У отца на груди ордена, зять и сын носят мундиры. Это общество в жандармской форме, которое борется с террористами, находящимися за сценой.

Описанная Горьким норма, куда входят взятничество и насилие, реализуется на сцене в репликах, в человеческих взаимоотношениях и в зрительском восприятии. 

В одном углу — знакомые рамки с фотографиями из легендарного спектакля Драмтеатра «Три сестры» (художник Март Китаев), вся же сцена заполнена всевозможным хламом, который не позволяет ни сесть, ни ступить.

Железная сила движет историю семьи Коломийцевых, где многие сегодняшние беды являются последствиями сделанных в прошлом ошибок. Это история приспособленчества, где люди сделали выбор между плохим и очень плохим. 

Суперзвезда Ольга Яковлева, играющая Софью Коломийцеву, по роли способная, но плачущая, не смогшая ничего изменить в положении, где муж разрушает семью и размываются нравственные устои детей. Сын Александр (Андрей Смоляков) и дочь Надя (Надежда Тимохина) уже столкнулись с безнравственностью общества. На судьбе молодых Петра (Сергей Безруков) и Веры (Марианна Шульц) Горький прослеживает их формирование и мятеж против лживого общества. История падения молодых у Шапиро развивается спокойно, занимая свою роль в драматическом действии пьесы.

Шапиро не идеализирует молодежь. Их мятеж ничего не меняет, поскольку хватка жандармского общества сильна. Единственно веселым остается отчаянный танец участников на сцене на фоне духовой музыки.

Андрес Лаасик, газета «Ээсти пяевалехт», Эстония

Львы зимой

Львы зимой
«Любовные письма». Театр п/р О. Табакова

Лев и Львица. Олег Табаков и Ольга Яковлева. Играют успешную бродвейскую пьесу на двоих «Любовные письма». Ее автор, американец Альберт Гурней, отлично усвоивший отечественную драматургическую традицию, — конечно, не Уильямс. Но похож. При несильном приближении. При сильном — сразу виден другой объем, без психологических бездн, без мучительной изнанки сознания. Но и у Гурнея жизнь хрупка и трагична — настолько, насколько бывает грустна всякая история невоплотившейся любви. Фабула пьесы расписана железной рукой профессионала — это история любви в письмах. Их пишут сначала школьники, потом студенты, потом молодые люди, делающие карьеру и семью, потом зрелые человеки, по-разному распорядившиеся своими жизнями. Последнее письмо Он пишет не Ей, а ее матери, ибо его постоянного адресата уже нет в живых. Принципиальное отличие мужской природы от женской в пьесе тоже прочерчено твердой рукой грамотного американского литератора. Энди недалек и нетонок, в его приоритетах — спорт, служебная, а следом — политическая карьера. Ну и, конечно, патриотизм, долг перед обществом и все такое прочее. Мелисса, в противоположность, вся в долгах — не денежных, ибо богата, а социальных: перед собственной семьей, карьерой и обществом. Шальная женщина, живущая эмоциями, и правильный мужчина, гордость нации. Тяга противоположных электрических зарядов друг к другу. По законам физики это взаимное притяжение дает искомый контакт. По беспроигрышным сценическим схемам — не менее желанный залог драматического развития событий. В старых классических пьесах свадьба недаром венчала действие. О том, какое счастье ждало бы героев после этой лучезарной развязки, зрителю заведомо не положено было знать. Здесь же, в чистой модельной ситуации, на все сто процентов отработанной лучшими представителями американской литературы ХХ века, заключение счастливого союза невозможно априори. Что и славно. Что и обеспечивает мощный мелодраматический эффект. Из пункта А в пункт Б и обратно следуют письма-диалоги, в которых с математической точностью размещены все перипетии несбывшегося, но вечно зовущего.

Да здравствуют беспроигрышные драматургические схемы! Они прекрасны уже тем, что в них всегда есть, что играть хорошим артистам.
Ольга Яковлева играет Мелиссу замечательно. Актриса, рожденная для воплощения хрупких героинь Уильямса, легко раздвигает более скромные объемы Гурнея. Озорство и беззащитность вечной девчонки, кровоточащие душевные изломы, отчаянные броски навстречу счастью и ощутимое неверие в его возможность — перед нами богатейшая акварельная палитра актрисы Яковлевой. Даром что играет женщину, занимающуюся живописью.

Игра Олега Табакова в этом дуэте — сродни качественной балетной поддержке. И здесь просматривается стройный математический расчет профессионалов, причем к актерской паре стоит в этой связи прибавить режиссера Евгения Каменьковича. Коль скоро жизненный путь Энди — твердое восхождение к социальной вершине, а Мелиссы — неуклонное съезжание под откос, их физическое существование на сцене расписано, как в балетной партитуре. Свобода ее движений, необыкновенная подвижность в отведенной ей половине сцены находятся в постоянном контрасте с его вечным сидением на своей половине. Бренные оболочки душ, всю жизнь тянувшихся друг к другу, будто сделаны из разных материалов: тяжелого, устойчивого и хрупкого, летящего. Режиссер Каменькович классно «умирает» в актерах. Справедливости ради как не заметить, что это ныне — редкое умение, даже когда есть, в ком «умереть». Художник Александр Боровский — еще один безусловный профессионал в этой затее. Его декорацию — занавес и два стола с характерными для персонажей аксессуарами — хоть сейчас вези на тот же Бродвей. Нетрудно. Недорого. Однако кто скажет, что декорация бедна по смыслу, пусть бросит в меня камень. Занавес ползет с двух кулис в середину сцены, намертво отделяя героев друг от друга. От накопившейся за всю жизнь героев переписки он становится все более узким, а к финалу выглядит тоненькой полоской. Сантимент последовательно отвоевывает все новые пространства сцены, пока не захлестнет ее целиком. И вот Табаков выходит на коду. Выходит, в буквальном смысле слова, вплотную к рампе. Он «отсылает» последнее письмо к матери умершей возлюбленной, где признается, что Мелисса была единственным настоящим смыслом его жизни. Голос артиста дрожит, съезжает на глухие тембры и срывается. Тут в зале — без вариантов. Как сказано у Пушкина, «и слеза туманит ясные глаза».

Резюме так и тянет исполнить в пафосных тонах. Новый спектакль Табакерки — откровенно коммерческое предприятие. Ну и что? Будем по-прежнему упорствовать и вешать между коммерций и искусством разделительную штору, наподобие той, что сочинил художник А. Боровский? Прикажем себе не слышать оваций и не видеть зрительских толп у входа в театр? Наконец, не признаемся самим себе в испытанном удовольствии? К черту! Не лучше ли научиться делать хорошие коммерческие спектакли?

Наталия Каминская, газета «Культура»

Не теряя осанки

Не теряя осанки
А. Гурней. «Любовные письма». Реж. Е. Каменькович. Театр Олега Табакова

К любовной тематике «Табакерка» подходит очень основательно и осторожно. На вершину не лезет, изучает подходы к этой самой вершине — все то, что сопутствует, предшествует или является следствием, а то и обратной стороной любви. Это видно даже по названиям из репертуара: «Сублимация любви», или (с другой стороны) «Секс, ложь и видео», или (уже теперь) «Любовные письма».

«Письма» режиссер Евгений Каменькович поставил в соответствии с указаниями автора (американский драматург Альберт Гурней), записанными в контракте: «…актер и актриса примерно одного возраста, сидящие за столом (в нашем случае — Ольга Яковлева и Олег Табаков)… актеры не смотрят друг на друга до самого конца, когда Мелисса может наблюдать, как Энди читает свое последнее письмо». А также в согласии с приоритетами Олега Табакова, которому дороже всех внятно выраженных, а то и явно выпирающих режиссерских концепций взаимодействие и взаимозависимость партнеров, их взаимное донорство.

«Любовные письма» — история длиною в жизнь, прочерченная крупным пунктиром, эпистолярная любовь, полувековая проверка на искренность, сентиментальность. Двое пишут друг другу письма со второго класса (когда друзья выбираются по наитию и, как потом оказывается, на всю жизнь) до гробовой доски. Зависимость от родителей, бунт против них, поиски себя, ошибки беспомощной молодости, взаимные обиды и доверие, влюбленности, измены, дети, проблемы, муки творчества, взлеты карьеры, добропорядочные поздравления с Рождеством и соболезнования в связи с кончиной близких — и все растущая уверенность, что самое главное в жизни — именно в этих письмах. Которые давали все, чего недоставало в жизни. И которые крали смысл у всего, что происходило в жизни, обесценивая ее реальность. Борхес описал подобное положение вещей в печально-остроумном эссе о раздвоении «Борхес и я» — один живет для того, чтобы другой мог писать свои книги, и эти книги оправдывают того, кто живет.

Олег Табаков играет так, точно сознательно посадил себя на строжайшую диету, резко ограничив зрителей в потреблении всех своих сочных актерских роскошеств, — сжато и скупо. Под стать своему герою — дисциплинированному американскому мальчику Энди, который запрятал глубоко внутрь мечту о любви, но тем самым сохранил ее на всю жизнь. Он почти не встает со своего стула, зарывшись в письма, но не теряя осанки. Тогда как Ольга Яковлева в роли стихийной девочки Мелиссы — взбалмошной, свободной, пьющей, искренней, талантливой, непутевой — словно не находит себе места: вскакивает, устраивается на столе, прячется под ним, свешивается со стула. Весь спектакль Табаков подчеркнуто и сознательно выполняет то, к чему подошел бы балетный термин «поддержка», — держит структуру и ритм, служа огранкой для «бриллианта» по имени Ольга Яковлева. И — поскольку в бриллиантах разбирается — получает от этого удовольствие. Ее игре наиболее адекватен перевод на поэтический язык — «так играют алмазы, так играет река» (Б. Пастернак), далее по тексту.

Они читают свои письма на разных краях длинного стола, словно существуют на противоположных энергетических полюсах. Художник Александр Боровский уставил половину Энди дорогими письменными приборами, а половину Мелиссы завалил бутылками, фужерами, кисточками и карандашами, разделив их занавесом, который постепенно сдвигается, как шагреневая кожа: близость растет, а жизнь сокращается.

Ольга Фукс, газета «Вечерняя Москва»

Мелисса и Эндрю

Мелисса и Эндрю
Новая премьера «Табакерки» стала бенефисом Ольги Яковлевой и Олега Табакова

«Любовные письма», последняя премьера Театра-студии Табакова, (режиссер Евгений Каменькович, продюсер Олег Табаков), напоминает о том, что театр — прежде всего живая эмоция, чувство, идущее со сцены в зал.

На «Любовных письмах» даже очень искушенный зритель ловит себя на том, что глаза у него, оказывается, на мокром месте. И после спектакля ему хочется говорить о чисто личных переживаниях.

Два актера читают письма, которые их герои писали друг другу на протяжении всей жизни. Ольга Яковлева — за Мелиссу Гарднер, девочку из очень богатой семьи, прелестное существо, сначала ставшую художницей и скульптором, а затем — алкоголичкой и шлюшкой. Олег Табаков — за Эндрю Ледда III, серьезного и добропорядочного мальчика из среднего класса, сделавшего блестящую карьеру, попавшего в сенат и любившего свою бывшую одноклассницу всю жизнь.

Письмо девочке, пришедшей в класс с няней и напомнившей ему принцессу из страны Оз; письмо мальчику, поздравившему ее с Рождеством; рисунок любимой собаки; письмо с упреками за то, что у нее в гостях он танцевал с другой. А через несколько лет героиня закрутила роман с его приятелем, и он нашел себе другую подружку; в колледже они наконец уединились в отеле, но из-за сильного волнения у них ничего не вышло. Потом девушка уехала в Италию учиться живописи, молодой человек ушел служить во флот и чуть было не женился на японке — и вот обоим уже под сорок, у нее за плечами развод, не слишком удачная выставка в Нью-Йорке, несколько запоев, две девочки, которых отсудил бывший муж, а он удачно женился и стал младшим партнером в известной юридической фирме. Его жизнь упорядочена и ясна, и он больше не собирается с ней встречаться — это не женщина, а воплощенный хаос: разрушая свою судьбу, она калечит и чужие. Но письма не прерываются — у нее в жизни нет больше ничего, ему она тоже зачем-то нужна.

С женой все, слава Богу, наладилось, один сын вроде бы соскочил с иглы, другого лечат от заикания — ясность и упорядоченность всего лишь миф, и у него нет ничего, кроме удачной карьеры. Обоим уже сильно за сорок — и они наконец встречаются: герои платонического романа превращаются в любовников. На этот раз у них все получается, и они счастливы, — но у сложившейся, обустроенной жизни есть своя инерция, и ее уже не изменишь. Его ждут новые выборы, ее – окончательное безумие с редкими моментами просветления. Узнав, что она «вернулась в страну Оз», он собрался было к ней примчаться — но героиня, растолстевшая и опустившаяся, умоляет этого не делать, иначе она просто уйдет. И она в самом деле уходит, а он снова пишет письмо, на этот раз ее матери, и говорит той все, что не решился сказать на похоронах: Эндрю Ледд III наконец-то понял, что любил ее дочь всю жизнь — и не представляет, как ему быть дальше… И тут героиня, вышедшая из-за кулисы, в первый раз глядит ему в лицо.

У театра есть собственная магия, свои секреты. В век интернета это искусство может показаться архаичным и чересчур камерным, но то, что может сделать настоящий театральный актер, не достичь никакими монтажными ухищрениями. Ольга Яковлева, в 1970 году сыгравшая Джульетту, на наших глазах становится маленькой девочкой, девушкой, женщиной, переживающей неудачное замужество, грузной, опустившейся старухой — и при этом почти не играет, редко встает с кресла. Театр, который она здесь создает, насыщен внутренними психоэмоциональными токами не хуже любого эзотерического действа: он глубоко духовен, и в этом его преимущество перед зрелищами компьютерного века.

Яковлева божественна, а Табаков очень хорош — и для самого себя достаточно традиционен. Табаков мастер — он точно, уверенно, получая удовольствие от собственной техники, «работает спектакль». Но спектакль, в отличие от киноленты, живет и развивается: ближе к финалу Табаков и Яковлева вели свои роли на одном внутреннем уровне. Через несколько представлений, когда они станут лучше чувствовать друг друга и публику, ансамбль должен сравняться… Но об этом, право, не слишком интересно говорить.

Тот, кто посмотрел «Любовные письма», скорее, вспомнит собственные проблемы и станет грустить, философствовать и в который раз пережевывать прошлое. И в этом суть и смысл настоящего театра, пресловутый аристотелевский «катарсис» (внутреннее очищение посредством страха и сострадания), редкий гость и на сегодняшней сцене и в сегодняшней жизни.

Алексей Филиппов, газета «Известия»

Один день из жизни «Табакерки»

Один день из жизни «Табакерки»
Утром она открыла новый сезон, а вечером показала первую премьеру

Начиная с сегодняшнего дня и в течение как минимум целого месяца, средства массовой информации будут уделять повышенное внимание персоне Олега Табакова. Публике лучше сразу примириться с этой неизбежной перспективой. Открытие сезона в «Табакерке» и премьера «Любовных писем» — всего лишь вступление, увертюра, ну в лучшем случае первый акт. На коду пойдем ближе к концу сентября, когда «Палыч» впервые соберет в качестве нового худрука труппу чеховского МХАТа и даст добро (или не даст такового, что, впрочем, маловероятно) на выпуск «Сирано де Бержерака», завершавшегося уже без Олега Николаевича Ефремова. Сюжетные линии второго плана развернутся вокруг выхода двух книг — об актерах табаковского «подвала» (издательство «Центрполиграф») и самого Табакова (Золотая серия фонда «Триумф»). Легкий жизнерадостный финал обещает быть сыгран 9 октября на сцене театра «Современник» — там пройдет запоздалое юбилейное чествование. 

«Будьте строже к себе»

Как заметил сам худрук, встреченный овациями на сборе своей «подвальной» труппы, «это уже попахивает культом личности».

Первый в сезоне общий сбор в «Табакерке» обычно трубят весело, с прибаутками и сюрпризами. На сей раз в качестве сюрприза выступили хоть и маленькие, зато настоящие золотые и серебряные памятные знаки — ветеранам, «предусмотрительно влившимся в штат театра» 15 и 10 лет назад соответственно. В числе золотых медалистов оказались Михаил Хомяков, Евдокия Германова, Марина Зудина, Сергей Беляев, Александр Мохов, Андрей Смоляков. Серебро получили Ольга Блок-Миримская, Алексей Золотницкий, Евгений Миронов, мама Евгения Миронова (билетер) и художник Александр Боровский, которому в честь 40-летия вдобавок выкатили на сцену новенькую газонокосилку. Таким образом, подарками и лаской был охвачен практически весь нынешний костяк труппы, те, на ком реально держится репертуар (исключая, конечно, родственников).

Серебро выплавлялось с расчетом на Владимира Машкова, прибывшего-таки на историческую родину — ровнехонько к широкой премьере кинополотна «Русский бунт». Однако на сборе труппы он отсутствовал, потому вопросами дальнейшей судьбы этого великолепного актера в своей альма-матер, а также подробностями и результатами затянувшегося голливудского бунта Владимира Машкова — бунта, наверное, далеко не бессмысленного, но достаточно беспощадного по отношению к родному театру — «Новые Известия» займутся в ближайшее же время, особо и пристрастно.

Ежегодную тронную речь Олега Табакова выгодно отличает отсутствие социальной патетики. В нынешнем году практически каждый сбор труппы включает отдельный спич о подлодке, башне и Пушкинской площади. Табаков не упоминал о них вообще. Не по причине цинизма, а по причине профессионализма. Он знает, что бардаку в бездарной стране можно противостоять только талантом и работой. И говорит поэтому всякий раз только о работе и таланте, ибо темы эти неисчерпаемы и не нуждаются в подпорках из пустого, к делу не относящегося пафоса. Сосредоточенно обкусывая ноготь, отбросив милый шутейный тон, Табаков в двух словах обозначил главную опасность, подстерегающую вроде бы благополучный во всех отношениях театр: «Инерция успеха». Святые слова — что есть, то есть. Временами на этой самой инерции основательно прокатывается та или иная «табакерковская» премьера. «Будьте строже к себе», — призвал худрук. Пройдет чуть больше двух недель, и на сборе уже частично сокращенной мхатовской труппы ему придется вести еще более нелицеприятную речь об инерции неуспеха. Что он сможет сказать актерам МХАТа? Вероятно: «Будьте строже к себе»…

Эпистолярная трагедия

Итак, «Табакерка», «сильно потратившись на медали и букеты», начала новый, 15-й сезон сразу на двух площадках. Сцена филиала «Маяковки» на Сретенке приняла официальную премьеру «Любовных писем» — Табаков в дуэте с Ольгой Яковлевой, пьеса американского драматурга Альберта Гурнея, постановка Евгения Каменьковича, сценография Александра Боровского.

Два часа без антракта. История о любви, целиком ушедшей в слова. Наверное, надо пережить однажды такую ситуацию, чтобы в полной мере оценить ее кладбищенский юмор. Любовь, выражаемая исключительно на словах, не перестает быть любовью, но отдаляется от реальной жизни, как корабль, покидающий причал. Двум хорошим людям — девочке и мальчику — не хватило какого-то главного усилия, чтобы вытянуть свое чувство в материальный мир. Или, напротив, усилие оказалось столь мощным, что сразу вывело спутник их любви на околоземную орбиту, в разреженные слои атмосферы, ближе к садам Эдема. А сами они остались на земле. Где обоим чертовски плохо. Потому что, как поется в одной современной песенке, «вместе невозможно и врозь никак».

Мальчик и девочка достаются нам, зрителям, в довольно потрепанном жизнью виде, однако сущность от этого не меняется. И Яковлева, и Табаков — большие мастера обаятельного инфантилизма. Цивилизованным, воспитанным детям дома объяснили, как это важно — писать письма, как это полезно — писать письма, как расширяются лексикон и кругозор в процессе писания писем… Вот они и пишут. Бред. Кошмар. Свидание Ромео и Джульетты не на балконе, а в Интернете, кстати, сейчас такую любовь назвали бы виртуальной.

Школа, лыжи, бассейн, хоккей, поездки на море, визиты к врачу, развод родителей… Жестокие игры маленькой женщины. Застенчивая настойчивость мальчишки. Он задает ей столько вопросов, что она вынуждена отвечать, как на референдуме: да, да, нет, да… Первая ревность. Первое представление о предательстве. Сумбурные обвинения, такие же извинения. Первые рискованные шутки и не вполне целомудренные признания. Встречи все реже, письма все чаще. Пропасть ширится.

Они взрослеют на наших глазах, если можно, конечно, так выразиться, поскольку точнее будет сказать — в наших ушах. Скитания, свойственные взрослой жизни, прибавляют работы почтовым ведомствам. Здравствуй из Гонконга, прощай из Флоренции, счастливого Рождества из десятка не совпадающих в пространстве точек. Письма плывут по одному руслу, жизнь течет по другому.

У нее замужество без любви, первенец, ребенок «номер два», занятия живописью.

У него смерть отца, Гарвард, мысли о политике.

У нее развод, у него роман. Они не совпадают не только в пространстве, но и во времени.

У него семья, карьера, обычные проблемы с сыновьями.

У нее выставки и наследственный алкоголизм.

У него сенаторство, у нее случайные попутчики в постели.

Они уже давно не люди, а тени людей, живущих по-настоящему только в письмах.

Она умирает, а он не знает, как дальше существовать без нее.

Совсем простая история. 

Кроме писем, у них было несколько ночей. Весь любовный барыш — после почти полувекового ожидания. И уже осторожно заводилась речь о разводе — ночи оказались слишком хороши, но… Жена, дети, товарищи по партии, скандал в желтой прессе, на носу выборы… Хорошие мальчики тоже бывают трусливыми. Не переставая при этом быть хорошими.

Счастливого Рождества, прими мои поздравления, прими мои соболезнования, счастливого Нового года, как ты? где ты?.. — это все, что от них осталось. Двум чересчур воспитанным детям недостало смелости крикнуть: «Мы теряем друг друга!», как кричат в операционной, потому что своевременным повышением голоса тоже можно повернуть обстоятельства вспять.

Я не знаю, хорошо ли играют Табаков и Яковлева. Не успела заметить, не хватило времени оценить. В равной степени теряюсь с произнесением умных слов о режиссуре Каменьковича. Девочке принадлежит левая часть сцены, мальчику — правая. Актеры ни разу не приближаются друг к другу и впервые берутся за руки лишь на поклонах. Она — гибкая и вертлявая, как обезьянка, он — смешной, пухлощекий, в бейсболке и с трубкой. Зал попеременно обволакивается то сигаретным дымом, то ароматом хорошего табака. Вот и все «художественное» решение. Я знаю только, что «Любовные письма» — великолепная пьеса, и из нее получился щемящий, нежный и безнадежный спектакль. Желательно иметь в сумочке валидол и носовой платок — на «Любовных письмах» начинает болеть сердце. Вдумайтесь: масса людей, от природы не способных понять, что такое любовь, живут долго и счастливо, рожают детей, строят дома, ходят в гости. А двое, наделенных этим редчайшим талантом — любить, проигрывают свою жизнь бездарно и бездумно. Так не должно быть, не должно, не должно!.. — но бывает, к сожалению, на каждом шагу.

Елена Ямпольская, газета «Новые Известия»

Компактное проживание от Луки

Компактное проживание от Луки
«На дне». Театр-студия п/р О. Табакова

Лука-О. Табаков и Сатин-А. Филиппенко в спектакле режиссера А. Шапиро зеркально отражаются друг в друге. Принцип зеркала, заданный сценографией А. Боровского (когда маленькая сцена Табакерки уставлена теми же рядами пронумерованных скамеек, что и зрительный зал), принципиален для режиссера. Обитатели ночлежки — по ту сторону «четвертой стены», мы — по эту и явно смотрим на свои отражения в зеркале. Аналогия, что и говорить, малоприятная, но, увы, справедливая. Ровный и несколько монотонный, как и сопровождающее его «Болеро» Равеля, спектакль обладает сильной и горькой человеческой притягательностью. Нет нужды пенять на это зеркало, ибо, смотрясь в него, мрачно констатируешь: на месте любого обитателя ночлежки в недобрый час может оказаться любой счастливый обладатель театрального билета. «Груба жизнь», — как говаривала героиня другой известной пьесы другого автора. А Лука и Сатин, многое множество раз сыгранные в театре антагонистами, у Шапиро — будто две стороны одной и той же монеты. Той самой, «старой и грязной», о которой говорил Сатин, поминая Луку («старик подействовал на меня, как кислота…»). Жесткий, агрессивно-циничный Сатин- Филиппенко впитывает филантропические интонации Луки-Табакова и даже воспроизводит их, самому себе удивляясь: этот Лука влез-таки в печенки со своим странным оптимизмом. Навязшая в зубах школьная дилемма: полезно или вредно утешительство? — на идейном, так сказать, уровне в этом спектакле не разрешается никак. Зато сильно присутствует на уровне сенсорном. Этот Лука, не столько благостный, сколько хитроватый, явно темноватый в своем общественном положении, трусоватый в стычках с воинствующей четой Костылевых (А. Золотницкий и К. Бабушкина), откровенно не уверенный в любом из предлагаемых им «хеппи-эндов», непостижимо активен. Он на удивление естественно оказывается в нужном месте и в нужное время. Всегда в непосредственной близости от страждущего, непременно следит глазами и весь — внимание. Его необходимость ощущается физически, оттого принимается на веру буквально, без рассуждений. Исчезнет Лука, и никто не подаст водички попить, не к кому будет голову приклонить, не за кого спрятаться. Табаков играет человека, который нужен сейчас, сию минуту, надобен вне зависимости от перспектив, ибо продлевает чью-то жизнь исключительно из упрямой веры в то, что всякое «быть» — лучше, чем «не быть». Послевкусие от Луки выливается в мощную ночлежную пьянку, ибо (см. у М. Горького) «рожденный ползать летать не может». И все же немножко «летают», чуть больше улыбаются, чуть больше забываются под сатинские парафразы «от Луки», чуть красивее и светлее становится их всегдашний пьяный кураж. Выходит, и вправду «старик был умница»? Сброшенный было с перестроечного корабля современности, писатель Максим Горький написал (опять-таки политически непопулярная цитата!) «очень своевременную пьесу» — такое именно ощущение испытываешь в тесном зале Табакерки. Теснота зала на этом трехчасовом спектакле грозит удушьем и прямым, почти медицинским образом проецируется на сцену. Там, на отраженных рядах, персонажи зажаты в вынужденной скученности, и все их некрасивые драмы происходят у всех на глазах. Общий ночлег, никакого уединения и — полнейшее публичное одиночество каждого индивидуума. В этой наглядной скученности — особый горький смысл, в ней одновременно — явная безысходность и странная отрада. Последнее, быть может, оттого, что исходное одиночество каждого все же скрашивается физическим присутствием товарищей по несчастью. С ним все же легче. Это «все же» — контрапункт поведения табаковского Луки. Но и герои ночлежки, пожалуй, все, без исключения, сыграны с отчетливым сознанием человеческой ценности каждого, каким бы пропащим он ни был. В монотонном, из такта в такт повторяющемся бытии (как в «Болеро» с его рефренным ритмом: там, та-та-та-там, там, там…) слышатся свои «крещендо» и «диминуэндо», никуда не ведущие, но сигналящие, что жизнь продолжается. Звучат щемящие человеческие мелодии: то у Клеща-А. Мохова, то у Бубнова-М. Хомякова, то у Васьки Пепла-Я. Бойко, то у Актера-А. Смолякова. Свои мгновения — то у пьяненькой Насти-Е. Германовой, то у благообразной Наташи-М. Саловой, то у патетического Татарина-С. Угрюмова. Даже у Барона-В. Егорова, чей вялый аристократизм вызывает, впрочем, более смех, чем жалость. Ночлежка Табакерки навевает мысль о Ноевом ковчеге, где почти всех — по паре, парами и выходят персонажи на финальный поклон. Теми самыми парами, которые наперекор Льву Толстому несчастливы одинаково. С тем обстоятельством, что пассажиры ковчега в свое время обеспечили продолжение рода человеческого, и с недалеко идущими отсюда выводами как-то смиряешься. И даже как-то благодарно смотришься в зеркало маленькой сцены Табакерки. Очень своевременная эта пьеса — «На дне».

Наталия Каминская, газета «Культура»