«Я и во сне ставлю спектакли»

«Я и во сне ставлю спектакли»
Чистосердечные признания «опасного» режиссера Андрея Житинкина

Критики часто называют его то элитарным, то не в меру сексуально озабоченным, то просто коммерческим художником. Андрей не обращает на все это внимания и искренне верит, что его театр нужен людям?

 — Недавно мне на глаза попалось прошлогоднее интервью весьма уважаемого режиссера Валерия Фокина, в котором он сетовал на то, что наш отечественный театр давно уже пора спасать от засилия режиссеров, которые будто бы толкают его в бездну коммерции и низкопробной масс-культуры. Ваша фамилия приводилась как раз в этой связи. По мнению вашего старшего коллеги, вы личность прямо–таки опасная и вредная для театрального дела. Что можете на это сказать?

 — Если уважаемый всеми режиссер семи раз называет в своем интервью мою фамилию, значит, мое творчество действительно его «зацепило».
Валерий Владимирович как-то небрежно всех нас объединил — и Леню Трушкина, и Борю Мильграма, и Рому Козака, и вашего покорного слугу в некую новую режиссерскую генерацию, которая, по его мнению, привнесла в современный русский театр невзыскательную буржуазность и коммерцию. Не берусь отстаивать позиции моих уважаемых коллег, но о себе кое-что вспомню.
Свои первые спектакли «Снег. Недалеко от тюрьмы» Н. Климонтовича, «Калигулу» А. Камю, «Роковые яйца» М. Булгакова выпускал я с большим трудом в Театре имени Ермоловой, где главным режиссером был Валерий Фокин. Помню, как «главный» очень аккуратно «задвигал» новую генерацию режиссеров в лице Михаила Цитриняка и Алексея Левинского? Помню, как перестал ходить зритель на последние премьеры «главного» в большом зале: «Второй год свободы», «Бесноватая», как тут же труппа Ермоловского театра была обвинена в расколе и театр «распилили» на две половины. А вскоре Валерий Фокин и сам бросил несчастных своих приверженцев, уйдя из театра.

 — Но вас и критики упрекают в том, что вы можете поставить спектакль за две недели, не заботясь о его художественном качестве, что вы постоянно бегаете из академических театров в антрепризу и обратно.

 — Любой профессионал прекрасно понимает, что невозможно поставить пьесу за две недели. Другое дело, что мировой стандарт подготовки спектакля — это тридцать-сорок репетиционных точек. На Западе время — деньги, огромных средств стоит аренда, оборудование, вся свето-техническая и звуковая машинерия. Там безумно ценят людей, не нарушающих контракты. Да о чем мы говорим! В случае срыва контракта режиссер просто обязан выплатить серьезную неустойку. В России все иначе. Но и здесь можно работать по западному принципу, если есть отлаженный мобильный коллектив профессионалов. Таким театром, безусловно, является театр Олега Павловича Табакова, имеющий на данный момент, пожалуй, самую сильную труппу в Москве. Спектакли «Псих» А. Минчина, «Старый квартал» Т. Уильямса и последнюю премьеру «Признания авантюриста Феликса Круля» Т. Манна мы выпускали в быстром темпе. Да по-другому и быть не могло: табаковские актеры, умеющие интенсивно работать, просто бы заскучали, репетируя целый год одну и ту же пьесу.

 — Вы сувлечением работаете над пьесами, за которыми тянется шлейф скандальности. В ваши сценические фантазии вы вовлекаете не только молодых актеров, но и мастеров отечественной сцены. Почему вам так важен контакт с актерами разных поколений?

 — Просто ни в жизни, ни в искусстве не должна прерываться связующая нить. Мне действительно посчастливилось репетировать с великими актерами. Когда-то в «Калигуле» свою последнюю роль сыграл грандиозный русский актер Всеволод Семенович Якут. До сих пор перед глазами стоит та трагическая ночь. Он умер прямо после премьеры, выпив бокал шампанского и пожелав всем счастья. Для меня этот случай стал «знаком судьбы». Я никогда не отказываю нашим старым мастерам в постановках. Даже если это откровенный бенефис популярного актера. Так было с Юрием Васильевичем Яковлевым («Веселые парни» Саймона в Театре Вахтангова), Георгием Степановичем Жженовым («Он пришел» Пристли в Театре Моссовета), Александром Анатольевичем Ширвиндтом («Поле битвы после победы принадлежит мародерам» Радзинского в Театре сатиры), с Людмилой Гурченко в мюзикле «Бюро счастья»?

 — Но разве можно сразу ставить несколько спектаклей? Как вам удается выдерживать такой бешеный ритм?

 — Иногда это просто цепь совпадений. Поясняю. Режиссура — это та профессия, которая забирает все двадцать четыре часа в сутки. Критики удивляются моей мобильности, но ведь только Богу известно, что «Милый друг» Мопассана в родном Театре имени Моссовета был придуман еще за три года до начала работы. А пьесу «Старый квартал» Уильямса более десяти лет назад мне подарил переводчик Виталий Яковлевич Вульф, но она тогда не вышла в «Современнике» по конъюнктурным соображениям. У нас же часто единственным достоинством спектакля является его «период беременности» — девять месяцев, а то и годы подготовки.

 — Вы, безусловно, не даете спокойно спать многим своим коллегам по режиссерскому цеху. Вам завидуют, про вас сочиняют всякие небылицы. Вы что, действительно так заняты собой или все же вас волнуют проблемы выживания художников в искусстве?

 — По–настоящему волнует только одно: что–то не слышно «дыхания в затылок» режиссерского молодняка. Сейчас в силу экономических причин очень трудно пробиваться новым дарованиям. Театры не рискуют. Это печально. Так хочется какого-нибудь нового взрыва или хулиганства со стороны молодых. А таланты у нас есть. Посмотрите «Камеру обскура» в постановке Антона Кузнецова в «Табакерке» или новые поиски Сережи Виноградова в собственной театральной компании. Ну а если помечтать, то еще хотелось бы, чтобы свои театры имели Татьяна Ахрамкова, Михаил Мокеев, Владимир Мирзоев?

 — Признайтесь, а вы хотели бы иметь свой театр?

 — Хотел бы! И не потому, что мне надоело странствовать по академическим театрам и антрепризам. Просто надоело дарить успех чужим коллективам. Хочу, чтобы все эти радости оставались в моем театральном Доме.

 — Можно считать, что обретение собственного театра входит в ваши ближайшие планы?

 — Можно? Хотя на данный момент я больше всего занят выпуском спектакля «Нижинский. Сумасшедший божий клоун» в Театре на Малой Бронной. Эта никому не известная пьеса была привезена мною из Америки. Ее автор — профессор из Вашингтона Гленн Бламстейн. Заглавную роль в спектакле исполнит актер Театра имени Моссовета Александр Домогаров. Мы хотим рассказать красивую и страшную историю. По сути, трагическую историю угасания гения, запутавшегося в сложных отношениях с теми людьми, которые его окружали. Рядом Нижинским были Дягилев и Кокто, Стравинский и Бакст, Фокин и Мясин. Разве это может быть неинтересным? Не может.

 — Режиссура отнимает все свободное время?

 — Не то слово. Даже во сне продолжаю работать: может какая–то мизансцена мелькнуть или форма постановки. И если я, открыв глаза, не запишу увиденное во сне, то уже никогда это не вернется! Поэтому рядом с кроватью у меня всегда лежит папочка, куда я все записываю.
Наверное, я подписываю один контракт за другим еще и потому, что люблю жизненные «картинки» менять. Утром репетировать одно, днем — второе, вечером — третье. Вот на мне жилетка, рубашка, шарф, очки на веревочке, еще целая куча всего? Потому что люблю создавать себе комфорт. Это тоже условие профессии — богемность. Иногда целый день репетирую, а вечером — прием. Поэтому в темных джинсах: могу сесть на пол и рассказать актеру сцену, а могу пойти в них на премьеру в Дом кино. Конечно, при такой жизни уловить момент спокойствия тяжело. Но я стараюсь?

 — Каким образом?

 — Есть у меня странное увлечение: с детства веду дневники. Могу открыть дневник и увидеть, что было когда–то, то есть восстановить время своей жизни по осколочкам. Конечно, есть еще книги и музыка. Больше всего люблю хорошую компанию, за столом, с хорошей водкой или виски. Обычно рассказы близких друзей отпечатываются в памяти, а потом всплывают на репетициях. Мне очень интересно все то, что связано с потоком сознания и психоанализом. Это меня будоражит, волнует.

 — Ваше жизненное кредо?

 — Я против любого вида несвободы. Против любых запретов, тем более в искусстве. Показывать публике можно все, кроме пропаганды насилия и совращения детей, а зритель уж сам выберет, что ему близко, а что чуждо, что смотреть, а что нет.

Жанна Филатова, газета «Труд»