Январь

• 

Мудрецы нового времени

Мудрецы нового времени
Спектакль «На всякого мудреца довольно простоты» в постановке Олега Табакова идет под сороковую симфонию Моцарта и поистине с моцартовской виртуозностью закручивают свою дьявольскую интригу

Глумов — кумир театральной публики конца девяностых, особенно женской ее части, 23-летний актер «Табакерки» Сергей Безруков. Сила его энергии и обаяния столь велика, что, вероятно, определила во многом режиссерское решение: не столько политический памфлет, сколько комедия характеров, фарс. Поистине надо было быть так преданным актеру и актерству, как Табаков, чтобы удержаться от политических аллюзий, для которых пьеса Островского дает неограниченные возможности (не случайно за богатую ее сценическую историю в советское время каких только реальных лидеров не приходилось узнавать в Крутицком и Городулине). Написанная во второй половине 60-х годов прошлого века, после реформы ил после «несчастья», говоря словами чеховского Фирса, пьеса эта была ядовитой насмешкой над пореформенным ажиотажем и горьким признанием того факта, что ничего в России не меняется и поменяться не может: суть человеческая остается прежней. Какой, кажется, простор для беспроигрышных сравнений с теми же нынешними молодыми реформаторами, но театр предпочитает ограничиться моментальной фотографией. Вместо занавеса — вывеска некоего фотографа его Императорского высочества с многозначительным предупреждением: негативы сохраняются. В коричнево-бежевых тонах, как на пожелтевшем от времени снимке, оформил спектакль художник Давид Боровский. 

Актерские портреты табаковского «Мудреца» стоит запомнить. Глумов Сергея Безрукова — тот вечный русский герой, неотразимый пройдоха, который, подобно Чичикову, катит до сих пор в птице-тройке, мчащей Русь в ее неведомое даже гениальному Гоголю будущее. При всей своей аморальности именно он вызывает бурные симпатии зала: как всегда, симпатичен тот, кто оставляет в дураках сильных мира сего. Помню в этой роли блистательного Виктора Ивченко в знаменитом товстоноговском спектакле, но сколько там было напряжения, надсады, даже трагического, и как играючи проживает свои головокружительные комбинации нынешний Глумов, и не сулит ему — вопреки все русской традиции — его недюжинный ум никакого горя. Это уже действительно герой нового времени. Сергей Безруков, как и другая звезда «Табакерки» Евгений Миронов, в своих лучший ролях неуловимо напоминает молодого Табакова — та же пластичность, заразительность и феноменальная органичность, которой, казалось, научить невозможно.

Марина Зудина в роли Мамаевой играет неглупую московскую барыню бальзаковского возраста, но хищницу под стать Глумову, у которой своя драма: нерастраченность сил и незаполненность жизни. Ей лучше удаются не эпизоды совращения молодой кокеткой смазливого юнца (тем более что сама Зудина ослепительно молода), а сцены мести всем. Кто посмел над ней посмеяться. Только она и еще Городулин — Виталий Егоров в этой роли не пародирует отечественной либеральной мысли — могут по достоинству оценить таланты Глумова. Любопытно, что кульминацией спектакля становится не свидание Глумова с идиотом и ретроградом Крутицким (Евгению Киндинову все-таки не хватает в этой роли масштаба, герой его на самом деле вовсе не так безобиден, каким выглядит здесь), а сцена в доме Турусиной, когда Манефа (Лейла Ашрафова), гадалка (Наталья Журавлева) и приживалки пророчат хозяйкам появление жениха и приводят всех в почти экстатическое состояние. 

Сам того не ведая, новый спектакль театра-студии на улице Чаплыгина поднимает еще одну проблему: о необходимости режиссерского самовыражения. Непревзойденный театральный педагог Олег Табаков представил режиссерски сделанный, но не более того, спектакль и добился куда большего успеха, нежели добиваются в его же театре или с его же актерами иные признанные постановщики со своей жесткой концепцией, не говоря уже о разгуле беспомощных режиссерских идей окрест. Конец века, в том числе и режиссерского, дает понять представителями этой самой почитаемой на театре профессии: или превосходно, или никак. В противном случае, если в театре любят актеров и, что принципиально, там есть художественный лидер, артисты способны не большее, чем принято думать.

Нина Агишева, газета «Московские новости» 

Премьеры у Табакова

Премьеры у Табакова
Олег Табаков: свобода — это продукт переработки успеха

Выпустив за последний месяц три премьеры, московский Театр под руководством Олега Табакова, кажется, побил все рекорды плодовитости. Впрочем, «На всякого мудреца довольно простоты» Островского, «Искусство» француженки Ясмины Реза и экспериментальную постановку Валерия Фокина «Еще Ван Гог…» (о нем Ъ писал в минувшую субботу) не объединяет ничего, кроме одного общего обстоятельства: во всех трех спектаклях играют ученики Табакова. Достаточно посмотреть три эти спектакля, чтобы стало ясно: в подвале «Табакерки» на улице Чаплыгина сложилась едва ли не самая сильная московская труппа молодого и среднего поколения. С ОЛЕГОМ ТАБАКОВЫМ побеседовал корреспондент «Ъ» РОМАН ДОЛЖАНСКИЙ. 

 — Понятно, что сегодня, чтобы быть «на плаву», нельзя играть так, как играли вчера, не говоря уже о времени расцвета театра «Современник», где вы начинали. Что вы считаете главной чертой современного актера?

 — Для современного актера самой главной характеристикой я считаю степень «энергоемкости». То есть способность его покрывать собой, заполнять своей энергией определенное пространство. Современный живой театр не может быть больше, чем на пятьсот зрителей. В других, больших пространствах работают по другим, не совсем театральным законам.

 — Есть ли у вас идеал театральной труппы?

 — Мне близка ситуация, которая складывалась в Художественном театре перед войной, в конце 30-х годов, когда Станиславского уже не было,- сначала в театре, а потом уже на белом свете. А Немирович-Данченко ставил спектакли, в которых очень хорошо играли актеры. Это было время, когда мхатовская яблоня стала щедро плодоносить. Театр находился в таком состоянии, когда что ни сделаешь — все полноценно, крепко сбито, чувственно, значительно. Не сравниваю себя с Немировичем, но надеюсь, что наш театр вступает в пору зрелости. И впереди, думаю, еще лет пять урожая.

 — Почему именно эта цифра?

 — Это я для себя так определяю, примерно. Ну, не буду же я после семидесяти сидеть в этом кресле. Потом — либо Вовка Машков, либо Сашка Марин. Я честолюбивый человек. Когда я пойму, что больше не могу, я уйду. Мне есть кому передать свое дело. И именно этим я отличаюсь ото всех остальных.
Я начал учить детей в середине семидесятых. Потому что тогдашняя торжествующая режиссура отводила актеру все меньше и меньше жизненного пространства. А в русском театре актер всегда был определяющей фигурой. Он всегда был не очень образован, но всегда ухватист и умел. И этого актера стали низводить до уровня вспомогательного персонала.

 — Можно ли сказать, что вы занялись педагогикой во внутренней полемике с эстетикой Театра на Таганке?

 — Можно. Я вообще думаю, что век торжествующего режиссерского театра заканчивается.

После премьеры «На всякого мудреца довольно простоты» в театральных кулуарах говорили, что поставленному Табаковым спектаклю не хватает сильной режиссуры. Что Табаков слишком потворствует актерам: отдает им чересчур много пространства для штукарства и этюдов, не слишком заботясь об общем замысле. Оформленный Давидом Боровским в миловидных песочно-коричневатых тонах старой фотографии, табаковский «Мудрец» и впрямь не захватывает воображение постановочной дерзостью. Но Табаков театрализует не свои идеи об Островском, а собственно пьесу. Источник игры скрыт для него не в контексте, а в тексте. Поэтому каждая сценическая ситуация вырастает не из сатирического запала, а из того, как автор строит диалог и реплику, как соединяет слова и ситуации. Островский всегда заботился об актерах, и в этом он Табакову близок.

Последний, кажется, хотел бы и сам сыграть любую роль в этой хрестоматийной комедии, а за режиссерским столиком оказался в силу обстоятельств и положения. И еще — в силу желания освежить актерские организмы настоящей драматургией, где на одном только обаянии и напоре не выедешь. То есть хотел преподнести труппе подарок, но попутно учинил ей и строгий экзамен. Мудрое табаковское «коварство» острее других почувствовал, кажется, Сергей Безруков (Глумов), привыкший за последние несколько сезонов к слишком легкому успеху.

Кстати, о концепции. Вероятно, это самый молодой Глумов, какого себе можно вообразить. В герое Безрукова больше обаяния, чем хитроумия и юного азарта, чем расчетливости. Но когда его бывшие покровители, изгоняющие Глумова с позором из высшего общества, обещают вернуть его через некоторое время обратно, понимаешь, что у этого Глумова, в отличие от его стареющих предшественников на других сценах, есть реальный шанс вырасти в большого подлеца.

 — В ваших последних постановках играют не только ваши ученики, но и приглашенные актеры. С кем легче работать?

 — Конечно, проще с теми, кого я учил. Потому что я их учил для себя. Когда делаешь что-то для себя, то делаешь всегда лучше. Этот закон в театре тоже действует.

 — Когда вы учите студентов, вы заранее выбираете, кого воспитываете для себя?

 — Да. Где-то к концу второго года обучения. 

 — Они замечают, на кого вы «положили глаз»?

 — Я никогда этого не показываю.

 — Ошибки случались?

 — Ушел из подвала по своей воле один только Сережа Газаров. И то, мне кажется, что он поторопился. Если бы года два-три подождал, обрел бы подлинную свободу, внутреннюю.

 — А ошибки в процессе обучения? Скажем, вы выгнали студента, а он потом стал хорошим артистом?

 — Никто из отчисленных мной людей актером не стал. Все, кому я поставил диагноз «профнепригоден», пребывают в безвестности,- относительно театра. Конечно, это дело жестокое, и надо уметь проявить твердость. Был один раз, когда я выгнал двадцать два из двадцати четырех набранных студентов. Но двое оставшихся стали отличными актерами.

 — А бывало такое, чтобы кто-то из непринятых вами на курс, потом стали бы актерами, но у других педагогов?

 — Да, например Наталья Коляканова, которая в театре у Анатолия Васильева работает. Но я бы ее и сегодня не взял.

 — Чему вообще можно научить будущего актера?

 — Очень мало чему. Разве что дисциплине.

 — А что тогда самое важное для педагога?

 — Правильный отбор на вступительных экзаменах. Распознать, поддержать, развить и выпустить в полет,- вот формула театральной педагогики. Моя заслуга только в том, что я говорю: вот это — хорошо, а вот это — плохо. Если я правильно отличаю хорошее от плохого, то я - хороший педагог.

 — Ваши студенты быстро становятся известными. Но многие педагоги в театральных вузах запрещают своим ученикам сниматься в кино, работать на телевидении. 

 — По-моему, это абсолютное ханжество. Я обычно отпускаю студентов сниматься с третьего курса. Женю Миронова со второго отпустил. Если у них есть, что тратить в кино, тогда я отпускаю. Кроме того, экран не только высасывает соки; кино ведь многому и учит. Со съемочной площадки выносят уверенность в себе, в конечном итоге — внутреннюю свободу. Что такое внутренняя свобода? По-моему, это продукт переработки успеха твоим актерским организмом.

Пьеса Ясмины Реза «Искусство» написана быстрым, остроумным и необычайно изящным пером. Трое старых друзей ссорятся из-за пустяка: один из них заплатил немыслимые деньги за абстрактную живопись. Абсолютно белая картина с тремя тонкими, едва заметными, и тоже белыми, параллельными полосами оказывается поводом для бурного выяснения отношений, для обид, конфликтов и чуть ли не полного разрыва.

Самой разумной идеей режиссера Евгения Каменьковича, поставившего «Искусство», было решение повернуть злополучную картину тылом к зрителям, так и не разворачивая ее лицом до самого конца. Хороша ли картина, стоит ли покупать абстрактную живопись и всерьез ее обсуждать,- ни режиссеров, ни актеров эти проблемы не волнуют. Им интересны три человека, три разных характера, и каждое мелкое проявление этих характеров актеры стремятся сыграть как можно более живо и выпукло.

Наблюдая за Александром Моховым, Михаилом Хомяковым и Сергеем Беляевым, хочется причмокивать от удовольствия, разделяя с ними трапезу хорошей драматургии. Можно констатировать: за спинами Машкова, Миронова да Безрукова накапливались другие актерские силы. Теперь они по праву могут претендовать на первый план.

 — Принято считать, что театральная компания существует до тех пор, пока все равны и нет явных лидеров.

 — Неправда. Никакого равенства нет даже в самом начале пути. Когда я работал в «Современнике», в лучшие его годы, я выше себя считал только Евстигнеева и Ефремова, какое-то время — Толмачеву. А других не считал выше.

 — Но как только в труппе появляются звезды, они начинают разносить «звездную болезнь»…

 — Стоп! Есть очень важный способ канализации дерьма, который из себя представляю я сам. При мне заниматься этими глупостями и пошлостями сложнее. Я достаточно управляю процессом.

 — Из названия театра постепенно ушло слово «студия». Не знаю, закреплено ли это уже официально, но из обихода оно — по отношению к вашему театру — исчезло.

 — Да. Думаю, это естественный процесс. Я очень серьезно озабочен тем, чтобы актеры дышали друг другу в затылок.

 — Вы сторонник цивилизованной конкуренции?

 — Всегда брезговал и брезгую собесовскими делами. Я знаю, чего я стою, потому что я сам часто выхожу на сцену. Могу, не хвастаясь, признаться, что я в новых условиях акклиматизировался довольно быстро. Я ведь представитель буржуазного театра…

 — Вы так спокойно в этом признаетесь?

 — Конечно. А что в этом стыдного? Никуда не денешься: театр сегодня должен учитывать соотношение культуры и спроса.

Роман Должанский, газета «Коммерсант»

Две премьерки в «Табакерке»

Две премьерки в «Табакерке»

С Новым годом! На улице Чаплыгина, известной всем московским театралам, одна за другой состоялись две премьеры, весьма достойные внимания. Хрестоматийную пьесу А. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» поставил руководитель театра Олег Табаков. Комедию француженки Ясмины Реза «Искусство» — европейскую сенсацию 1994 года — режиссер Евгений Каменькович. 

Театр-студия п/р О. Табакова — самый респектабельный из московских театральных подвалов. Речь, разумеется, не про обстановку: черные стены, жесткие деревянные скамьи, открытая проводка и т.д. Антураж «дерзких и бедных», закрепленный 70-ми годами, давно уже не к лицу популярному, уверенному в своих силах коллективу единомышленников. Я не шучу: театральные убеждения табаковцев вполне однородны. Все, что они искали в искусстве, включая славу, найдено и закреплено.

Театр Табакова — крепкий и здоровый художественный механизм, спокойно работающий ради зрительского удовольствия. Театр, для которого высокое искусство — не цель, а, скорее, повинность (выпустив «Последних» Максима Горького, табаковцы надолго вперед выплатили свой оброк). Талант здесь ценится по достоинству, но перво-наперво в чести — мастеровитость. Которая, между прочим, и большинству сегодняшних зрителей как-то понятнее, чем талант. Она не требует встречных усилий: отдается и радует запросто.

Когда ставят «На всякого мудреца довольно простоты», успех легко предопределить заранее. Если есть в труппе актер на роль Глумова — все будет хорошо, а если нет, так и смотреть незачем. Табаковцы, можно сказать, живут роскошно: Глумовых — аж двое. Пока можно лишь предвкушать, как хорош будет в этой роли Евгений Миронов: по горло занятый репетициями следующей премьеры, он еще ни разу не выходил на сцену. Пока все спектакли играет второй исполнитель — двадцатитрехлетний Сергей Безруков.

Глумов в трактовке Олега Табакова и Сергея Безрукова — не прожженный циник, а прелестный, наивный, неоперившийся авантюрист. В сущности — романтик. Он по-юношески запальчив и так трогателен в своем стремлении сделать карьеру — утвердиться среди «взрослых» любыми средствами, — что в иные минуты становится похож на Аркашеньку Долгорукого («Подросток» Ф. Достоевского). Провал (практически неизбежный — не на одном, так на другом бы сорвался!) умные, деловитые «взрослые» прощают Глумову очень легко — из снисходительности: молодо-зелено, еще не умеет жить по-нашему, а туда же? Роль Глумова для Сергея Безрукова — роль важная, сыгранная в полную меру способностей и даже более: развивающая, выясняющая затененные свойства артистического дара. Посмотреть этот спектакль имеет смысл всем, включая самых утонченных ценителей. Что же касается «Искусства» — поговорим о нем на будущей неделе.

Александр Соколянский, газета «Неделя»

Но умный человек не может быть не плутом

Но умный человек не может быть не плутом

Такую реплику в начале века минувшего выдал грибоедовский Репетилов, чем основательно шокировал еще не остывшую от «просветительства» Москву. Ум же, как известно, был тогда мерилом всех мерил, в том числе и синонимом добропорядочного поведения. Но проходит всего лишь несколько десятилетий, и «свежие мозги», с легкой руки Островского, бойко пошли с торгов, оптом и в розницу. Молодой человек Егор Дмитрич Глумов подал блестящий пример «разумной» коммерции, последователи которой и по сей день процветают.

Олегу Табакову комедия «На всякого мудреца довольно простоты» показалась весьма животрепещущей, и даже в мировом масштабе. Не случайно он уже опробовал ее в Германии, и с американскими студийцами. Теперь же вернулся в родные пенаты и создал очередную версию на сцене собственной «Табакерки».

Кстати, припомнив всех виденных прежде «Мудрецов» (а им не счесть числа), нельзя не порадоваться тому, что известные герои наконец-то изрядно помолодели. А это, между прочим, не только эстетически привлекательно, но и возвращает комедии ее изначальный смысл. Ведь одно дело, когда пуститься во все тяжкие решает умудренный и разочарованный жизнью человек, другое — если с этого стартуют. Тут, быть может, меньше смеха, зато перспективы — ох, какие. Прямо скажем, страшноватенькие. 

Хотя, кажется, Табаков их не убоялся, чего и нам, зрителям, пожелал. Более того, все эти циничные «торговые операции» воспринимаются им вполне спокойно и даже обыденно. Они здесь почти доведены до автоматизма. Молодые же актеры азартно «представляют», забавляясь игрой и не слишком-то вникая в психологические подтексты, которых здесь как бы и нет вовсе. Сарказм же сведен к легкой иронии, что замечательно демонстрирует забавная аранжировка Б. Смирновым 40-й симфонии Моцарта, задающая «атмосферный» настрой — то томный вальс, то жгучее танго.

Впрочем, в одном из недавних интервью Табаков назвал себя не режиссером, а как раз «руководителем игры», что предполагает не столько жесткую постановочную концепцию, сколько предоставление актерам безграничной свободы. Так оно и вышло, хотя прекрасно видно, что над актерским рисунком изрядно потрудился мастер-педагог. Как виден и ощутимый налет «студенческой» недисциплинированности. Искомая цельность порой дробилась на множество мелких частностей, не всегда складывающихся в общую картину. Так, например, С. Безруков в главной роли был азартен и темпераментен, но сыграл, кажется, массу разных персонажей — от Молчалина до Чацкого, не всегда сводимых к общему знаменателю. Бросался на колени перед томимой страстью Клеопатрой Львовной — М. Зудиной, лебезил перед дядюшкой-златоустом — М. Хомяковым, восторженно внимал громогласно декламирующему Крутицкому — Е. Киндинову, был почти на равных с «демократом» Городулиным, стильно-акварельно сыгранным В. Егоровым.

Вокруг же гулял, интриговал и забавлялся пестрый мир Островского. Суетилась маменька — Н. Кочетова, весело ханжила «московская барынька» Турусина — О. Блок-Миримская, нетерпеливо топала ножкой засидевшаяся в невестах Машенька — Е. Захарова, эстрадно «цыганила» Манефа — Л. Ашрафова, ворожила гадалка (блестящая миниатюра Н. Журавлевой). В общем, жизнь шла своим чередом. Такой и осталась, тихо и мирно, лишь с небольшим «скандальчиком» вобрав в себя и Глумова. Мораль? Проста, как известная присказка Карлссона: «пустяки, дело житейское»…

Ирина Алпатова, газета «Культура»

Судьба, судьбы, судьбе…

Судьба, судьбы, судьбе…
«Камера обскура». По роману В. Набокова. Сценическая редакция Антона Кузнецова и Лорана Лежопа (Франция). Режиссер Антон Кузнецов. Художник Алексей Нестеров. В главных ролях: Борис Плотников, Камий Кайоль, Андрей Смоляков

Говорить о том, почему это вдруг Владимир Набоков резво потеснил прочих уважаемых авторов и вновь объявился на московских авансценах, не стану. Так в этом сезоне расположились звезды, других тайн нет. А вот о том, как этот спектакль в Москве появился, расскажу. Антон Кузнецов, молодой человек из Саратова, учился режиссуре в Петербурге, на курсе Льва Додина, играл в знаменитом на весь мир «Гаудеамусе», а во время первых заграничных гастролей взял да и женился на французской актрисе и живет теперь в Париже, где, говорят, так легко затеряться и пропасть русскому человеку. Кузнецов, однако, не затерялся и не пропал. Режиссер Луис Паскуаль пригласил его в ассистенты во время работы над горьковскими «Дачниками» и даже дал крошечную роль. Кузнецов въезжал на сцену на велосипеде, падал и уходил. А потом получил самостоятельную постановку на малой сцене парижского «Одеона». Это и была «Камера обскура», каковую умудрился увидеть Олег Табаков. Стоит ли объяснять, что было дальше?

Романы Набокова вызывающе не сценичны. Критики считают, что это вообще «литература для литературы», там все дело в слове, в вязкой, хитроумной стилистической игре, а вовсе не в поступках, как это принято на театре. Смельчаков, взявшихся за Набокова, спасает атмосфера. То самое таинственное марево, что парит над его изысканно-графическими строчками. Если, конечно, они сумеют это марево на сцене воплотить. Антон Кузнецов, как бы нахально ни прозвучало это утверждение, сумел вполне. Он поставил спектакль сухой и аскетичный, внутри которого живут страсть и ужас.

«Камера обскура» — европейский эскиз американской «Лолиты», запретная, сокрушительная любовь стареющего интеллектуала к развратной нимфетке 16 лет. Маленький зальчик берлинской синематеки, где знаток живописи Бруно Кречмар встретил свою головокружительную любовь, соединил начало и конец этой истории, нежное эротическое безрассудство и непременную гибель. На сцене всего лишь несколько стульев и киноэкран, где время от времени показывают слайды, а потом и черно-белый немой фильм, снятый специально для спектакля. Ничего лишнего — скупой авторский комментарий, в котором реальные события тех лет (конец 20-х–начало 30-х годов) перемешаны с жизнью героев и с жизнью их сочинителя. Истово и страстно сыгранные роли. Борис Плотников (Кречмар), актер Театра Армии, надеюсь, известен вам хорошо, а вот Камий Кайоль (Магда) стоит представить.

Как это ни смешно, она француженка. Училась на курсе у Олега Табакова актерскому мастерству, работала в его театре, играла небольшие роли (без особого, впрочем, успеха), жила в общежитии, и вряд ли кто-то понимал, зачем ей все это было нужно. Видимо, она и сама стала размышлять над этим философическим вопросом, а потому однажды взяла да и уехала. Дальше все было совершенно неправдоподобно, как в сказке: объявилась в Канаде, где в спектакле еще одного ученика Табакова, Александра Марина (о нем мы, ничего такого не имея в виду, рассказывали в ноябрьском номере «Домового»), ее и увидел Кузнецов, который никак не мог найти актрису на роль героини в московской версии своего спектакля.

Марина Зайонц

Торговля умом на бойком месте

Торговля умом на бойком месте
Театр-студия под рук. О. Табакова. А. Островский. «На всякого мудреца довольно простоты»

«Одно могу сказать в свое оправдание — пьеса хорошая», — сказал, откупорив шампанского бутылку, Олег Павлович Табаков после того, как отгремели аплодисменты премьеры «На всякого мудреца довольно простоты».

«Мудрец» — так в театральном просторечии называют эту пьесу — во все времена будоражил фантазию режиссеров, которые решали эту островскую головоломку по-разному: от бытовой комедии и французского водевиля до циркового представления. Олег Табаков, не мудрствуя лукаво, отдал пьесу на откуп своим ярким артистам, не подстригая их органичное буйное цветение сколько-нибудь заметными ножницами режиссерского замысла. Правда, знаменитый художник Давид Боровский придал этому цветнику облик стилистического единства, оформив действо в стиле старинных коричневатых фотографий, которые снимались с магниевой вспышкой и через столетие донесли до нас аромат эпохи. Артисты в этом интерьере выглядят, как туристы из современности, которые просовывают лица в прорезанные дырочки, фотографируясь в антураже чужой эпохи. Хотя похожего все-таки много. И всем нам знакомо, как торгуют умом, как пролезают во власть, не брезгуя ничем, как клянут перемены, которые заставляют «приспосабливаться» даже самых закоренелых консерваторов. Хотя сознание и «либералов», и «консерваторов» выросло из прошлого, сохранив всю его дурную наследственность. Как формула «если ты такой умный, почему же ты такой бедный» не дает покоя молодой честолюбивой душе, и она, душа то есть, отбросив «ложный стыд», вступает на циничный путь лицемерия, откуда возврата нет. Как здорово ложится и на то, и на наше время заигранная уже цитата «Бывали хуже времена, но не было подлей».

В благополучный театр Табакова, как бабочки на свет, слетаются актеры из других театров: Наталья Кочетова (мать Глумова) из Театра армии, Елена Захарова (турусинская племянница Маша) из театра Луны. Уже вторую роль в табакерке играет мхатовец Евгений Киндинов. Правда, к его Крутицкому как-то не очень подходит авторское определение «старик, очень важный господин» — и не старик он, и не так уж он важен. И несмотря на полную дурь его «прожектов», в своеобразном понимании людей ему не откажешь, ведь именно Крутицкий почувствовал, кто такой Глумов. И Евгений Киндинов, посмаковав все комичные возможности, отпущенные ему Островским, и проигнорировав ужас маразма, который навевает его персонаж, делает эту догадку кульминацией своей роли: выдержав классическую мхатовскую паузу и заговорщицки подмигнув залу, Крутицкий определяет сущность молодого героя своего времени — «подленок».

В традиционно качественно актерском ансамбле на этот раз выигрывают те, кто чувствует фантасмагорию в быте и заостряет ее. Это самодурка Манефа (Лейла Ашрафова), заполошная Турусина (Ольга Блок-Миримская), до приторности сладкий либерал Городулин (Виталий Егоров) и, конечно, любовный дуэт Глумов — Мамаева. Стремительный Сергей Безруков словно сам пугается того. С какой скоростью вызревает в нем подлец, но его авантюрное нутро гонит его все быстрее. Марина Зудина почти бредит «милым молодым человеком», которого ей предстоит опекать, да так, что ее эротический жар опаляет даже последние ряды.

И всем-то хорошо табаковский «Мудрец» — и костюмчик к лицу, и лицом вышел — не придраться. Только нет в нем чего-то самого главного: того, что не обязательно должно быть видно глазу, но чье отсутствие всегда заметно. То ли ритма, то ли сквозной мелодии (в театральном смысле, с музыкальным-то все в порядке, в нужные моменты звучит Моцарт, который и в обработке Бориса Смирного Моцарт). То ли авторской интонации, которая остается в сознании и после того, как вернешься домой, и делает премьеру чем-то большим, нежели новая страничка в репертуаре.

Ольга Фукс, газета «Вечерняя Москва»

Табаков против Лицемерия

Табаков против Лицемерия

«Табакерка» растет. Обаятельная молодость позади, на пороге матерая зрелость. В программке «На всякого мудреца…» практически нет фамилий без титулов. Как минимум «заслуженный артист». Иногда к нему добавляется еще и «лауреат государственной премии». В репертуаре такого солидного коллектива солидного Маленького Драматического театра уже пора было бы появиться не менее весомому и безусловному названию. А что может быть респектабельнее «Мудреца»?

Табаков, в очередной раз прельстившийся на роль постановщика, по его собственным словам, к респектабельности и традиционности именно и не стремился. Он вроде бы хотел, наоборот, порушить каноны и возвести на классицистских развалинах новое здание «Мудреца». В итоге получилось, примерно как у Церетели: странновато, но узнаваемо.

Основные коррективы, внесенные Табаковым в привычную трактовку «Мудреца» — возрастные. Молодая Мамаева (Марина Зудина), ее достаточно молодой муж (Михаил Хомяков) и Крутицкий, который, несмотря на все старания Евгения Киндинова и его гримера, больше чем на шестьдесят пять не тянет. У зрителя, давно приспособившегося к другому раскладу, в голове начинается путаница. Если Нил Федосеич Мамаев молод, тогда откуда него эта страсть к поучениям, эта педагогическая изжога?.. если Клеопатра Мамаева молода и хороша собой, то она — и то, и другое несомненно, то что за кремень тогда Глумов, обманывающий ее на каждом шагу с хладнокровной жестокостью?.. При этом надо учесть, что Глумову — Сергею Безрукову чуть больше двадцати и негде, и некогда ему было освоить науку подлого обольщения в таком совершенстве.

Что касается Крутицкого, он, увы, просто не смешон. Хрестоматийные сцены «Мудреца» — например, разговор Крутицкого с Мамаевым — свидетельствуют в пользу более характерного возрастного решения. Достаточно вспомнить хотя бы Лебедева и Басилашвили в спектакле БДТ. 

Но в конце концов лета героев пусть будут на совести постановщика. Олег Табаков, как я уже однажды писала, все-таки актер по щучьему велению, а режиссер — по своему хотению, и его новые постановочные опыты не меняют, а лишь подтверждают этот тезис. Что же в таком случае остается в положительном остатке?

Ну, во-первых, несколько очень хороших актерских работ. Начинать перечисление следует с Зудиной. На мой взгляд, это одна из лучших, а может быть, и вообще лучшая ее работа в «Табакерке». Вот кому определенная зрелость — и профессиональная, и женская — идет на пользу. Роль, не без пристрастных усилий режиссер, насыщена эротикой до такой степени, что волнующие флюиды идут в зал даже во время беседы двух женщин — Мамаевой и Глумовой.

На роль Егора Глумова изначально были назначены сразу два лауреата Госпремии, но Евгений Миронов репетирует сейчас у Валерия Фокина и введется в «Мудреца» в лучшем случае в марте. Если не введется, закапризничает и передумает, будет очень и очень жаль. Как очень и очень жаль Владимира Машкова, которому активная кинодеятельность помешала сыграть Крутицкого. Равноценного характерного актера в «Табакерке» нет. Миронова, кстати, хочется посмотреть в «Мудреце» не потому, что Безруков слабее. Вовсе нет. Просто интересно.

Безруков работает хорошо, с толком, свежо и остро. Особенно обнадеживающий разгон он берет сначала: в первой сцене Глумов действительно «умен, зол и завистлив» до отвращения. Продержаться в таком качестве ему удается недолго — явившись страшным человеком, Глумов дальше живет на сцене обаятельным притворяшкой, разве что с воспаленными от ночной писанины глазами. Но все же первый опыт Безрукова предстать пред публикой в отвратительной личине — это гигантский прогресс для молодого актера.

Едва ли не самое яркое актерское событие «Мудреца» — крохотная, почти эпизодическая роль гадалки, доставшаяся Наталье Журавлевой. Законченный характер, вполне целостный образ, чуть ли не биография на десятилетия назад и вперед — и все это за десять минут.

Спектакль Табакова не слишком смешон, возможно, потому, что он не про Глумова, Мамаеву, Крутицкого или Турусину (еще одна удачная работа Ольги Блок-Миримской). Главный герой этого «Мудреца» — Его Величество Лицемерие. 

Табаков никогда не расскажет всего, что знает о лицемерии, то есть о примерке разных лиц, но можно догадаться, что знание его обширно. Это, наблюдая премьеру из зала, он довольно фыркает, хмыкает, гыкает и издает целый ряд звуков, для который глаголов пока не придумано. А когда ставил, наверное, было страшновато. И у зрителя в какой-то момент дрожь пробегает по коже: а ведь у меня-то в душе, в самой глубине, лежат глумовские зернышки. Лежат, зреют и время от времени всходы дают. Чаще, чем хотелось бы.

Хотя, впрочем, может быть, все это только фантазии. Ведь большинство наших проблем от того, что у нас на всякую простоту довольно мудрецов.

Елена Ямпольская, газета «Новые Известия»

Олег Табаков играет «Турецкий марш»

Олег Табаков играет «Турецкий марш»
Александр Островский. «На всякого мудреца довольно простоты». Театр-студия Олега Табакова, постановка Олега Табакова. В ролях: Сергей Безруков, Марина Зудина, Евгений Киндинов

«Турецкий марш» Моцарта можно сбацать по-разному. Он будет звучать как реквием, как строевая песня, как попсовый шлягер. Все зависит от настроения и характера музыканта. Пьесу «На всякого мудреца довольно простоты» тоже можно сыграть так, что невольно возникает вопрос: а действительно ли мы с младых ногтей изучали этот текст в школе, действительно ли русский зритель уже пересмотрел несметное число Глумовых в театре и по ТВ? Причем Глумовы эти чаще всего были весьма органичны, к богатым родственникам ластились чрезвычайно талантливо, обличительную речь на прощание говорили с должной долей сарказма.

Но с поры тех Глумовых кое-что изменилось. В советские времена «Мудрец» ставился как идеологически верная пьеса, обличающая дореволюционные порядки. Потом Марк Захаров в перестройку позволил себе провести некоторые параллели, и пьеса стала обличать уже партийные порядки. Теперь Олег Табаков оказался достаточно равнодушен ко всяким параллелям и обличениям и поставил просто комедию положений. Результат — очень смешной спектакль, в котором нет «плохих парней» и злобного общества, а есть кучка забавных, не слишком умных, но, в общем, обычных людей. Падких на лесть самодовольных ворчунов с причудами. Ворчащих на безобидную извечную тему — ну, молодежь пошла.

В такой ситуации табаковский Глумов сказывается не столько мудрецом (который с горя стал интриганом), сколько — шкодливым пакостником. Обаятельнейший Сергей Безруков выступает в роли плохого мальчишки, который подкладывает кнопку учителю на стул. Одновременно он косит глазом в сторону класса — зрительного зала — и приглашает всех посмотреть: вот тупица, сейчас на кнопку сядет! Зал смеется, а Безруков делает невинное лицо — все в порядке, я вас, ваше превосходительство, люблю и уважаю. Лесть сильным мира сего превращается не в средство достижения цели, а в развлечение, рыбную ловлю. (Ой, надо же, эти глупые клюют на такой явный комплимент! А если еще грубее попробовать?) А дневник он ведет не для того, чтобы душу отвести, а для того, чтобы похвастаться — эк я их всех переиграл, обманул дурака на четыре кулака.

Под занавес разоблаченный Глумов, естественно, произносит традиционный текст на тему «это не я подлец, а все вы». Звучат его слова как школьное «сам дурак». «Турецкий марш» Моцарта, обрамляющий в спектакле каждую смену декораций, снова кажется совсем незнакомой мелодией.

Валентина Львова, газета «Комсомольская правда»