Негативы сохраняются
-
-
Негативы сохраняются
В Театре п/р Табакова даже Глумов стал вполне положительным героем
Заставкой нового спектакля Олега Табакова (пальцы не складывают буковки в,
вероятно, более подходящее этой детали играющей в классику декорации
наименование — аванзанавес) становится оборотная сторона какой-то
дореволюционной фотографической картонки, с обязательной рекламой,
сообщающей будущему заказчику, кто из сильных мира снимается
у фотомастера или просто проезжал мимо его ателье; со служебной
информацией «Негативы сохраняются». Звучит общеизвестное начало Сороковой
симфонии Моцарта — любимой музыки Табакова.
Механическое усилие поднимает обертку фотокарточки. На подвижную
сценическую площадку, на несколько сантиметров приподнимающуюся над полом,
выходит чистенький, только что после умывания, молодой человек, вытирает лицо,
руки. Потягивается — правильный мальчик с какой-нибудь
жизнеутверждающей картины 30-40-х годов. Или других, таких же чистых
60-х. «Мудрец» Табакова вдруг вытаскивает из памяти картинки старого
фильма по Виктору Розову, предлагая нам вариант сочинения-«напутствия»,
«В добрый час, 30 лет спустя». Тут и мировой сюжет, рассказывающий
о талантливом молодом человеке, отправляющемся на завоевание света,
и другой — метатеатральный — сюжет об актере, который
играет героя-ровесника. Только героем Табакова был Олег Савин, а Безруков
играет Глумова. В спектакле Табакова — тоже положительный герой.
В общем, добрый человек. Не убийца.
Спектакль Табакова вообще — из добрых, в нем нет абсолютных
злодеев; здесь даже Крутицкий — постаревший ловелас, и всполохи
заплесневелой страсти рвутся из него чаще, чем всегдашняя определяющая
этот тип ненависть ко всем и всяческим реформам.
Да и откуда взяться ненависти, разрывающим душу в клочья
чувствам среди кремово-бежевых тонов тарой выцветшей фотокарточки?..
Готовый к труду и обороне мальчик не станет героем нашего
времени. И отъявленный подлец, какими были десятки других Глумовых, —
тоже не наш. Наш — в исполнении Сергея Безрукова — мягок,
по-кошачьи нежен, матушку любит (которая здесь, в исполнении замечательной
актрисы театра Российской Армии Натальи Кочетовой, тоже не промах,
во всяком случае. Видно, что все глумовские таланты —
не благоприобретенные, перешли к нему по наследству
от матери, и когда сын говорит: «Я умен, зол
и завистлив. Весь в Вас», — он не лукавит
и не преувеличивает).
Постановщик Табаков внимателен к слову Островского, смешному, точному
и сегодня, спустя сто с лишним лет, и пренебрегает
паузами — паузы он безжалостно режет, по-киношному склеивая сцены,
подгоняя реплики друг к другу, не оставляя пустот.
Сам актер, Табаков помогает актерам показать себя в лучшем свете. Глядя
на его учеников и приглашенных артистов (Лейла Ашрафова-Манефа —
из эстрадных, Евгений Киндинов-Крутицкий — из МХАТа имени Чехова),
можно только подивиться богатству не за день сложившейся труппы.
По-настоящему мощен Михаил Хомяков, играющий Нила Федосеича Мамаева.
Неизрасходованной страстью готова поделиться с каждым провинциальная
красавица, местная светская львица Мамаева в исполнении Марины Зудиной.
Энергичен и эластичен, вовсе не так, как в прежних постановках,
рвется к прогрессу Городулин — Виталий Егоров. Хорош Безруков,
который играет со своими поклонниками, подмигивая им из-за маски
услужливого и покорного приживалы, резко сменяя гримасу напряженного
сочувствия знакомым хитроватым прищуром.
Каждый выход можно рассматривать как самостоятельный и удачный этюд. Вот
Мамаев, сначала оповещая всех о своем приходе голосом откуда-то
«с лестницы», издалека, выходит, шагает широко и, не останавливаясь,
пропевает: «О-о-у, нет!» — и направляется уже к выходу.
Когда же возвращается, то, подойдя к столу, у которого
что-то пишет каллиграфическим почерком (и это сыграно Безруковым!) Глумов,
останавливается, стучит по столу пальцем, приговаривая между тем
с партийно-чиновничьим серьезом и знакомыми интонациями
и манерами руководителя среднего звена: «Может быть, мы ему мешает?»
Когда же Глумов встает, то не выпрямляется полностью,
оставаясь стоять на чуть согнутых ногах и вдобавок чуть горбясь,
в официантском полупоклоне. Просит Мамаева сесть, тот направляется
к стулу, по дороге едва намеченным машинальным жестом указывая
на другой стул «просителю», который, конечно же, не посмеет.
Когда же говорит, то не удивляется, что Глумов каждое слово
берет «на карандаш», торопливо конспектируя. В ответ
на избыточную эмоциональность племянника — «Дядя! Дайте мне ваши руки
поцеловать!» — с готовностью выбрасывает вперед обе руки.
А выбегающая маменька («Маменька! Только не плакать!» —
запоздалый призыв) уже прихихикивает, журчит что-то себе под нос и крутит
руками, умело суетясь. Проводив «дядю», они танцуют победу вдвоем, маменька
и сынок. Тут же не разобраться, кто из них
«хуже», — как не вспомнить, как искушает Глумова молодую Мамаеву,
буквально искушает, так что чертовщиной вдруг отдает, — нашептываньем
своим про детские чувства сына к ней, жене благодетеля, заходя
с левой, «бесовской стороны»: поруководите, поруководите его!..
Кто-то уже успел упрекнуть Табакова в излишней «распущенности» спектакля,
в том, что режиссер позволил актерам играть будто бы больше, чем
позволяет режиссерский театр. Что пестрит от актерских приемов
и штучек. Что сказать? Сама пьеса пестра эксцентричными совпадениями
и сцеплениями. Недаром для своего спектакля-аттракциона Эйзенштейн выбрал
именно эту комедию Островского (хотя, с другой стороны, разве можно себе
представить, чтобы в реальности, как в «Лесе», можно было
встретиться — да именно в лесу — двум актерам, Счастливцеву
и Несчастливцеву). Хотя, конечно, Табаков эту самую эксцентричность еще
и педалирует, специально приглашая на роль Манефы эстрадную звезду,
мастера разговорного жанра Лейлу Ашрафову, а роль Гадалки отдавая Наталье
Журавлевой. И даже мхатовского «старика» Киндинова заставляя играть
экстремально эксцентрично, что, увы, тому удается ценой видимых
усилий. Но в памяти остаются удачи. Из «штучек» —
не то, как Манефа пьет водку, закусывая огурцом, и не «е.. твою
мать», прошевеленные одними губами Гадалкой при виде Манефы, а, к примеру,
поцелуй Мамаева с Крутицким — с обоюдным отвращение, после чего
Мамаев счесывает с лица как будто налипшую паутину и пыль веков.
Или — бесчисленные повторения Мамаевой, заводящей себя
воспоминанием-восхищением: «Хорош собой, образован, мил», — со все
нарастающей страстью. И главное — стиль, который выдержан
во всем, начало которому положено декорацией Давида Боровского
и костюмами Светланы Калининой.
Григорий Заславский, газета «Независимая газета»
