Теорема Табакова
-
-
Теорема Табакова
«Мудрец» в Табакерке — пять пудов любви и никакого
мошенства
Новый спектакль в главном драмтеатре Москвы, кузнице актерских (а
в последнее время и режиссерских) кадров, демонстрирует, как можно
совместить идейность пьесы с простодушным традиционализмом режиссуры.
Жертвы неизбежны — замыслы Островского трещат по швам, — зато
качество актерских этюдов и какое-то инстинктивное, на уровне
интонации, но не мизансцены, чутье современности обеспечены.
Ставя «Мудреца», Табаков превратил «обличительную» пьесу в добродушный
анекдот. Не очень смешной, не очень внятный. Так. Случай
из жизни. Любой персонаж по-человечески понятен и вызывает если
не симпатию, то сочувствие. Поэзия частной жизни сменяет сухую
правду идейных разборок.
Поэтому беспроигрышный диалог о реформе — «вот, возьму
и поставлю стол вверх ногами…» — безнадежно провален. Поэтому
Крутицкий в исполнении специально приглашенного из МХАТа Евгения
Киндинова вышел бледно, как засвеченный снимок. (Кстати, зачем сцена
оборудована под старинную фотомастерскую? Только ли затем, чтобы
обеспечить пару завалящих метафор жадным зоилам?)
Зато с неожиданной четкостью оказался прописан роман четы Мамаевых
с Глумовым: как они его делят, как друг друга ревнуют и интригуют
по-домашнему. Зато нешуточная страсть Турусиной к племяннице — «милое
дитя!» — была сыграна убедительно и смешно, в слезах
и поцелуях. В итоге получилась «Теорема» а-ля рюс: смазливый молодой
человек попадает в приличное общество и всех сводит с ума.
Русская душевность — коммерческий вариант духовности — сглаживает
возможные конфликты и позволяет всем любить друг друга долго и безмятежно.
Атмосфера на сцене царит нежнейшая. Худой мир лучше доброй ссоры. Когда
Глумов в финале кричит на собравшихся, видно, как
он их любит. Как ему хочется, чтобы они стали лучше. Они слушает
его, смущенно улыбаясь, надеясь, что сейчас он отшумит, уйдет опомнится
и вернется прежним — милым и любящим.
Тем более что Сергею Безрукову нравится играть милого и любящего.
Он мужественно сражается со своей привычкой строить глазки публике,
но это ему не очень удается. Любовь к своим начальникам выходит
у него очень искренне, а переливы злого лицедейства — самая суть
роли — его совершенно не занимают. Наверное, у Евгения Миронова
Глумов получится и умнее, и неприятнее, но старательное
безруковское обаяние идеальное вписывается в общий настрой спектакля.
Этот «Мудрец» освещен любовью к начальнику русской драмы. Табаков подходит
к его тексту на цыпочках, не пытаясь ни осовременивать его,
ни дописывать. Он покончил с привычкой подгонять диалоги
«Мудреца» к сводке новостей — привычкой, откровеннее
и гениальнее всего сказавшейся в легендарном эйзенштейновском
спектакле. Табаков почувствовал исчерпанность агрессивных
интерпретаций. Его «Мудрец» сделан в духе тех лет, когда
не то что о режиссуре — об актерском ансамбле было еще
не слыхать.
Понятно, что премьерный разнобой еще сгладится, но никакой цельной картины
в «Мудреце» так и не возникнет. Его герои — каждый сам
по себе, каждый при своих глупостях и мелких злодействах —
упорно не желают превращаться в метафору «общества как такового».
Обитатели маленькой сцены связаны друг с другом не постановочной
идеей, а короткими психологическими этюдами, пристроенными к знакомым
ситуациям.
Но странное дело — эта нейтральная режиссура, никак не выдающая
своего присутствия, эта манера тактично обходить любые сложности идейного
и эстетического порядка позволяет открывать достаточно тонкие соответствия
между старым текстом и сегодняшним контекстом. Главные удачи «Мудреца»
в Табакерке возникают на периферии сюжета: мы с живым
удовольствием узнает ловкость Городулина, репортерский азарт Голутвина
и жестокую конкуренцию, царящую среди гадалок в доме Турусиной.
Это умиротворяющее равновесие между режиссерскими и актерскими амбициями,
между традицией и конъюнктурой, меду старым и новым позволяет,
не заскучав, но и восхитившись, досмотреть «Мудреца»
до конца.
Виктория Никифорова, газета «Русский телеграф»
