Подлец? Кто подлец?
-
-
Подлец? Кто подлец?
Новая роль популярного актера Сергея Безрукова
«На всякого мудреца довольно простоты» Александра Островского — пьеса,
ставшая для потомков подобием социологического теста. Каждая постановка
доходчиво объясняет, чем сильнее всего заражено текущее время. Если Крутицкий
с его «Трактатом о вреде реформ вообще» более страшен, чем смешон
(как это было, к примеру, в «Мудреце» Марка Захарова), — стало
быть, есть опасность, что в общем воздухе вот-вот раздастся зычное
«Р-р-равнение напра-во!» Если особенно противен фат и болтун
Городулин — значит людей тошнит от очередных молодых реформаторов.
Если отвратительней всех Мамаев — значит общество живет хорошо
и спокойно, а главной опасностью для него являются всего лишь дураки.
Впрочем, таких счастливых периодов в российской жизни было немного.
В недавно вышедшей постановке Олега Табакова, довольно незатейливой
и простодушной, Крутицкий (Евгений Киндинов) — безвредная стоеросовая
развалина, Городулин (Виталий Егоров) — лощеная обаяшка,
да и в Мамаеве (Михаил Хомяков) есть своя комическая прелесть.
Если режиссер к кому-то и безжалостен, так это к Голутвину,
журналисту-шантажисту, и к гадалке Манефе — испитой бабище,
которая носит несколько священнических наперсных крестов и постоянно воет
начало какого-то тропаря. Видимо, и желтая «четверная власть»,
и сусальная казенная религиозность (стать «пятой властью»
было бы ужасно прежде всего для самой Церкви!) Олега Табакова уже
достали.
Но главной новостью и главным событием внутри спектакля оказалась, как
и следовало предполагать, роль Егора Глумова. Табаков-режиссер
не очень силен в разборе, зато — с его-то актерской
интуицией! — безукоризненно точен в выборе. Евгений Миронов —
артист замечательный. Героическое начало соединяется в нем с мягким
обаянием, доблесть — со здоровой деликатностью крепкой, незаносчивой
души. Это рыцарь без страха и упрека, но также и без рыцарской
позы. Ему свойственная патетика и категорически чуждо нервное пристрастие
к саморекламе: он умеет быть доблестным попросту. Роль Глумова
интереснейшим образом расширяет его актерский диапазон. Но Миронов,
занятый новыми репетициями, еще ни разу ее не сыграл перед
зрителями.
Первым исполнителем в программке значится 23-летний лауреат Госпремии
Сергей Безруков. Для тех, кто по случайности не знает стремительно
взошедшую звезду в лицо: это — воплощенное обаяние молодости. Нежной,
ясноглазой и так далее по типовому списку. С тех пор, как
Безруков — ради роли Сергея Есенина, на которую его соблазнил МХАТ
им. Горького, — перекрасился под соломенного блондина,
он сделался так марципанно красив, что за неотразимым лирическим
обаянием углядеть актерский талант трудновато. Роль Глумова досталась актеру
вовремя и, к счастью, пришлась впору.
Надо сказать, что Олег Табаков, наделив Егора Глумова юношеской свежестью,
не нарушил, а скорее уж восстановил
традицию. На первом представлении пьесы, состоявшемся 1 ноября
1868 года в Александринском театре, Глумов точно
так же выделялся моложавостью. Герой Островского, в сущности,
и должен быть не тертым циником, а почти мальчишкой. Конечно,
он успел озлиться, он «писал эпиграммы на всю Москву» —
но кто же в нежном возрасте не пишет эпиграмм? И ум Глумова,
и его нервность, и его зависть к чужому богатству, и сама
многоярусная интрига, им затеянная, — на всем, если
приглядеться, лежит печать запальчивой и опрометчивой незрелости. Что
уж говорить о романтичнейшем дневнике («…желчь, которая будет накипать
в душе, я буду сбывать в этот дневник, а на устах…») —
о дневнике, испортившем всю карьеру Гоше Глумову!
Когда критик Владимир Лакшин комментировал Полное собрание сочинений
Островского, глумовский дневник для него служил и оправданием,
и обвинением героя. Безусловным доказательством ума и таланта,
благородной ненависти к тем, кому поневоле приходится прислуживать
(карьерист Глумов по-человечески куда выше карьериста Молчалина!).
И одновременно свидетельством страшного разложения личности: человек
«сознательно и расчетливо предает свой ум». Стоит понять, как характерны
эти слова для наших 70-х годов, как выговаривается здесь душевная драма зрелых,
уже распрощавшихся с молодостью и с социальными иллюзиями «детей
ХХ съезда». Глумов тех времен, безусловно, человек в возрасте: многое
переживший и на многом обжегшийся. Ему можно сочувствовать,
но никак нельзя симпатизировать.
В исполнении Сергея Безрукова герой Островского прежде всего симпатичен.
Появившись на сцене, он улыбается так хорошо, так открыто —
нельзя не залюбоваться. За свою интригу Глумов берется
с пленяющим азартом: если искать сопоставлений, на ум приходит
ни коим образом не Молчалин — веселый плут Фигаро. Хочется,
чтобы ему все удалось: зрители (большей половине зала сюжет, судя по реакциям,
не знаком) очень за него волнуются.
Герой Безрукова решительно покоряет зрительские сердца.
Да и почему бы нет, за что его винить-то? Разве что
за неумную мальчишескую злость в дневнике. Ну ведь в самом
деле: с волками жить — по-волчьи выть. С петухами —
по-петушьи кукарекать. Так жизнь устроена, все это понимают, а вот
злиться — нехорошо.
Спектакль Олега Табакова поставил текущему времени новый, точный
и жестокий диагноз: теперешняя главная беда — не болтуны
и не мракобесы. Куда страшнее (и, может быть, всего страшнее)
отсутствие органического отвращения к подлости. Главная беда в том,
что современному зрителю никак не объяснишь, что Глумов — такой
молодой, красивый, талантливый — подлец. Зритель в это
не поверит и будет скучать. Поэтому и объяснять ничего
не надо, а сделаем так, как интересней зрителю.
В 1868 году такие вещи были яснее ясного. Уж на что бестолков старик
Крутицкий, а и он, попрощавшись с Глумовым, говорит сам себе:
«Он льстив и как будто немного подленек; ну, да вот оперится,
так это, может быть, пройдет…»
Может быть, пройдет.
Александр Соколянский, газета «ОБЩАЯ ГАЗЕТА»
