Март
-
-
Отцы и дети
Отцы и дети
«Последние» в Театре-студии
Олега Табакова — одна из самых заметных премьер сезона
В прологе спектакля тишину взрывает духовой оркестр. Гром тарелок и труб в подвале на сто зрительских мест оглушает.
Потом музыканты в серых шинелях уходят куда-то на антресоли,
а мы видим тесное, с низкими потолками жилище, сплошь
заставленное вещами из нормальной, благополучной жизни: подсвечники,
ковры, остатки дорогих сервизов, иконы, фотографии, засохшие цветы… Они
в таком беспорядке, будто их разметало взрывом. Люди ходят среди этих
предметов, словно ничего не произошло, и даже пытаются пить чай,
но и они знают, что уже случилось нечто страшное и непоправимое,
разрушившее не только дом, но и жизнь. Сейсмичность почвы,
которая — судьба, и становится лейтмотивом спектакля.
Режиссеры любят эту горьковскую пьесу, потому что в ней, может быть,
меньше надрывного обличения и больше сокровенного, тайного, чем
в других его сочинениях для сцены. Семейная история — что может быть
интереснее? Неразрывные кровные связи, которые трещат, как гнилые нитки, под напором
улицы, решившей зажить по-новому. Если в начале века это еще манило и многое
обещало, то в конце вызывает лишь страх и апатию.
Отца и мать Коломийцевых играют Олег Табаков и Ольга Яковлева.
И хотя по авторскому замыслу они уже давно далеки друг от друга
(Софья пытается спасти семью, Иван верой и правдой служит режиму, принимая
все его подлые требования), они все-таки прежде всего — прежде
демонстраций и террористов, газет и революционеров — муж
и жена, родители. Яковлева безошибочно точно находит
первую же интонацию Софьи, когда та узнает, что к ней хочет
прийти мать студента, стрелявшего в полицмейстера Коломийцева: «Зачем?
Ведь она стреляла в моего мужа». Оказывается, и полицейский может
быть слабым и может быть любим прекрасной женщиной так сильно, что его
предпочтут во всех отношениях более достойному сопернику (в роли Якова —
Евгений Киндинов).
И Яковлева, и Табаков играют своих героев удивительно неагрессивно, без
надрыва, поднимаясь к высотам некоего нового русского — тихого —
трагизма. Кричать-то все уже устали. И пусть все потеряно, пропито или
разворовано, жить все равно надо, и прежде всего надо спасать детей —
последние живые души, еще не отравленные цинизмом. А с ними
можно только любовью. Пожалуй, такую самоотверженную любовь Ольга Яковлева
не играла еще никогда; в ее Джульетте и Дездемоне бурлили
страсть и жажда жизни — Софья оплачивает эти счета: рожденная
во грехе Люба горбата; старшие Надежда и Александр уже попали
в пошлый круговорот жизни и сделали свой выбор: остались младшие,
почти дети — Петр и Вера. Их играют артисты другого поколения
и другой судьбы.
В свое время Табаков перехитрил всех: не стал заведовать режиссерскими
кафедрами, а набрал безвестных детей в свою студию и воспитал
так, как хотел. Из первых по времени студийцев в спектакле
заняты Александр Смоляков (Александр) и Марина Зудина (Любовь),
из последних — Сергей Безруков (Петр) и Марианна Шульц (Вера).
На драме младших, по сути, держится все второе действие спектакля,
и удивительно, что мэтры не только не подсократили далеко
не самые совершенные в драматургическом отношении монологи Петра
и Веры, но и сами едва ли не ушли в тень,
выведя за руку на авансцену дебютантов. Те оправдали доверие:
и нежный гимназист Петя, допытывающийся правды об отце,
и мечтающая о роковом герое (обернувшемся околоточным) Вера —
самое страшное свидетельство семейного краха Коломийцевых. Они воочию видят
«срам отца своего», что, по Библии, является не только тяжким грехом,
но и непосильным испытанием для любого человека.
В исполнении Табакова Коломийцев не столько палач, сколько жертва
истории. Актер очень многое вкладывает в эту роль: и актуальную
сегодня тему интеллигенции и власти, и личные горько-недоуменные
интонации отца взрослых детей. Нет сомнения, что семья Коломийцеву дорога; он,
дворянин, может, и в полицию пошел затем, чтобы оберечь устои, сохранить
порядок, при котором семья — первая крепость. Ему действительно непонятна
мать арестованного юноши, г-жа Соколова (Евдокия Германова блестяще играет
ее в духе социал-демократических фанаток начала века, которые так
уверены в своем и своих сыновей моральном превосходстве, что всюду
приходят не просить, а требовать).
Хотя режиссер спектакля Адольф Шапиро и хочет заставить сопровождающий
действие духовой оркестр участвовать в трагическом балагане,
оркестр — на мое ощущение — упрямо звучит лирически
и ассоциируется не с жандармами, а с той самой армией,
что сплошь полегла сначала в первую мировую, а потом
в гражданскую. Безусые мальчики с безупречной выправкой (в роли
музыкантов — консерваторцы, будущие военные дирижеры) и открытым
взглядом никак не виноваты в той грязной интриге, которую история
с легкой руки их отцов затеяла у них дома. Не виноваты были
тогда, не виноваты сейчас, поэтому звуки военного марша разрывают сердце.
В сущности, все лучшие горьковские постановки связаны с рассказом
о гибели семьи, которую новая власть в России не случайно
разрушала в первую очередь. Достаточно вспомнить «Мещан» Георгия
Товстоногова или фильм «Васса» Глеба Панфилова. И пусть семья эта
уничтожалась не только извне, но и изнутри, пусть была больной
и неблагополучной — запоминались прежде всего титанические усилия
старика Бессеменова-Лебедева, Вассы-Чуриковой, направленные на то, чтобы
хоть что-то от дома, от крова уцелело.
В финале Софья катит инвалидную коляску с умершим Яковом и спрашивает
у Бога: «Такая тяжелая жизнь и смерть в конце. За что?» То,
как Ольга Яковлева это произносит, надо видеть и слышать, описания здесь
бессмысленны. Этой нотой на самой малой из малых сцен заканчивается
едва ли не единственный сегодня в Москве спектакль большого
стиля.
Нина Агишева
Поздний реабилитанс реализма
Поздний реабилитанс реализма
Пока нынешние драматурги «чешутся» насчет художественной оценки событий,
измотавших страну за последние десятилетия, Театр-студия Табакова
и режиссер Адольф Шапиро предложили зрителям свой вариант осмысления
действительности при помощи пролетарского писателя Горького. Его пьеса
«Последние» — отклик на первую русскую революцию (1905 год),
прозвучавший уже через год.
Пугающих совпадений слишком много. Власти в лице полицмейстера Коломийцева
расстреляли невинных. А реплики какие?
— Страшно трудно оставаться честным, имея пятерых детей.
— Без взяток не работает машина нашей жизни.
Узнаете? А ведь когда писано? Однако не митинговые лозунги
в центре спектакля. В центре — семья Коломийцева как ячейка
общества, его надежда и опора. Опора зашаталась и прогнила, как,
впрочем, и сам общество. В главу стреляли революционеры, под обаянием
которых находится младший сын гимназист Петр (Сергей Безруков). И по сей
причине презирающий отца. Старший (Андрей Смоляков), погрязший в кутежах
и распутстве, подался в каратели — на службу
в полицию. Три дочери — Вера, Надежда, Любовь (Марианна Шульц,
Надежда Тимохина, Марина Зудина) — мучаются своими проблемами: Надежда
помешана на деньгах, горбунья Любовь ищет правду своего рождения,
а 10-летняя Вера, начитавшись романов, сбежала из дома. Мать
их Софья и больной брат мужа Яков — единственные, кто подпирает
собой прогнившие опоры и пытается связать врущиеся нити.
Спектакль поставлен без лепнины и новообразований. Голый реализм.
Десятилетиями скомпрометированный метод с политической нашлепкой «соц»
оказался вполне достойным и выглядел как лучшие картины передвижников.
В строгой раме бытовых декораций Марта Китаева артисты, похоже,
не работают, а живут. Ольга Яковлева, Олег Табаков, Евгений Киндинов,
Андрей Смоляков, Надежда Тимохина, Наталья Журавлева, Андрей Зайков, Марианна
Шульц, Сергей Безруков (последние — изумительные дебютанты) — сильный
ансамбль, особенно в первом акте.
Все они в каком-то смысле последние. Одни — по возрасту,
другие — в смысле подлости поступков, третьи — как образец
чистоты и порядочности. Даже нянька (Наталья Журавлева) как константа
жизни тоже исчезает. Легкий шторм вначале перешел в девятый вал, который
«накрыл» всех. Конец мрачен.
— А вы не боитесь, что людям будет трудно смотреть
спектакль, не оставляющий надежды и в без того безнадежное
время? — спросила я режиссера.
— Надежда и есть в реализме, — сказал Адольф Шапиро.
Возможно, он и прав: знать цену этой жизни и, не пугаясь
до смерти, называть вещи своими именами лучше, чем жить в тумане.
Хотя кому как?
Марина Райкина, газета «Московские новости»
«Последние»: очень своевременная пьеса
«Последние»: очень своевременная пьеса
Максим Горький. «Последние».
Театр-студия п/р О. Табакова. Премьерные спектакли
Из русских писателей первой величины наихудшую репутацию имеет, вероятно,
Максим Горький — буревестник революции, основоположник соцреализма, певец
Беломорканала. Читателей, избегающих знакомства с ним, понять вполне
можно. Именно поэтому, откликаясь на спектакль по пьесе Горького,
первым делом хочется втолковать: послушайте, ведь он же замечательный
драматург! Среди современников — второй после Чехова (с которым боролся
и у которого учился) и вдобавок тревожаще-актуальный.
«Последние» — пьеса мрачная, написанная с зоркой ненавистью.
Ее можно было бы назвать безжалостной —
если бы не страх смерти, рвущийся наружу и требующий
сострадания. Половина персонажей — законченные негодяи, вторая
половина — несчастные, немощные, искалеченные люди. Сказать, о чем
пьеса, можно в двух словах: об отравлении подлостью. О том, как
в доме сгущаются ложь и злоба; жизнь становится непереносимой: нужно
остервениться, сломаться, спиться, а честнее всего — умереть.
О том, как душевная нечистота утверждается в правах и отменяет
будущее. В финале «Последних» мать на коленях просит у пятерых
детей прощения за то, что их родила: трое ее не прощают,
двое — просто не понимают, что это она так раскривлялась.
Небольшую сцену Театра-студии п/р О. Табакова художник Март Китаев
перенасытил тем, что раньше называлось «брик-а-брак» (старье, хлам),
а теперь стало антиквариатом для бедных. Какие-то эстампы, графины,
чернильные приборы, оленьи рога, самовар, почему-то повешенный
на стену, — все криво и случайно, все не на своем
месте. Об уюте нет и речи: это не жилье, а дешевая
комиссионная лавка. Вещи выглядят так, будто их хозяева уже умерли.
Умирает в буквальном смысле только больной и уставший
от надрывной жизни Яков Коломийцев (Евгений Киндинов), на деньги
которого семья и жила. Но обреченность стоит в воздухе этого
дома — хоть топор вешай. Одна из главных тем в работе режиссера
Адольфа Шапиро — тема заразительного зла. Деля жизнь с подлецами,
можно им не уподобиться, если хватит сил, но сохранить живую
душу — почти невозможно.
Вторая тема, режиссеру важная, — способы, которыми низость себя
оправдывает. Не каждому же дано быть спокойным, деловитым
мерзавцем — таким, как ясноглазый доктор Лещ (Сергей Беляев), твердо знающий,
что ради выгоды нельзя гнушаться ничем —
да и с какой бы стати?
Самый простой способ — давить, наседать, орать, глушить в себе
остатки стыда. Так живет Александр Коломийцев, экспансивно и лаконично
сыгранный Андреем Смоляковым. Отец его, Иван, бывший полицмейстер, устроился
изобретательнее. Сын знает, что его ненавидят, и спокойно соглашается
с этим: есть за что. Отец требует к себе любви
и уважения.
Иван Коломийцев — лучшая из последних ролей Олега Табакова.
Превосходный актер, в 90-е годы больших удач не имевший, нашел,
наконец, новое амплуа: «отвратительный резонер». Табаков играет человека
не только насквозь фальшивого, но упивающегося фальшью.
Он чувствует себя мудрым отцом семейства и спасителем
отечества — ну как не любить такого! О своих многочисленных
низостях он не вспоминает никогда, а если напомнят —
горестно подожмет губу: какой же ты злой человек! Но, может,
по полицейской привычке, и руку за спину заломить: молчи, жена,
больнее будет.
Дочерям Ивана Коломийцева Горький угрюмо дал имена, опровергаемые характером
и сюжетом: Вера Коломийцева (Марианна Шульц) — восторженная дура,
Надежда (Надежда Тимохина) — жадная самка, Любовь (Марина Зудина) —
злобная горбунья. Мать их, естественно, зовут Софьей.
Софью Коломийцеву играет Ольга Яковлева. Играет бесстрашно и превосходно.
Актерская лейттема Яковлевой — тема переживания несвободы, всегда
пламенного и всегда изумительно женственного, — зазвучала
в новых тонах и с новой силой. В «Последних» героиню
Яковлевой пожирает бесцветное пламя, все чувства уже выжегшее, кроме чувства
долга и тоски. Она знает, что все погибло, и старается жить
с этим знанием так, чтобы другим не стало еще больнее.
Назвать «Последних» спектаклем-предостережением было бы наивно,
счесть диагнозом — страшно. Останемся со сказанным: даже если сделать
ничего нельзя, можно не усугублять боль. Это хороший совет,
не позволяющий впадать в отчаяние и губить душу.
Александр Соколянский, газета «Неделя»
Последние не станут первыми
Последние не станут первыми
«Последние» в Театре п/р Табакова. Здесь каждый вроде бы играет
о своем, но спектакль не теряет от этого цельности
и стройности. Адольф Шапиро выстраивает внутренне подвижную режиссерскую
конструкцию, в рамках которой актеры чувствуют себя свободно
и непринужденно. Они не придавлены жесткой концепцией,
но и не оставлены на произвол собственных амбиций.
В «Последних» представлена не история социального слоя, а история
семьи, что для Шапиро оказалось очень важно. В пьесе Горького все герои
замкнуты и отчуждены друг от друга. Шапиро делает отношения между
ними гораздо более теплыми и сердечными. Они не идеологические
противники, а родные люди; и ссорятся между собой по-домашнему,
и обижаются друг на друга как-то по-детски. Да и саму сцену
художник Март Китаев постарался сделать домашней и обжитой.
В спектакле Шапиро действие ограничено пределами комнаты. Здесь
и домашняя утварь, и парадный портрет отца, раньше, вероятно,
украшавший одну из стен, а теперь как-то неуклюже приставленный
к ней. Даже пространство за кулисами воспринимается в этом
спектакле как продолжение дома. Жизнь, текущая за его стенами, назойливо
вторгается сюда, повергая героев в смятение и заставляя каждого
из них делать выбор: подчиниться жесткому закону этой жизни или оказаться
ее жертвой.
Каждый решает эту проблему в одиночку. Резкий и грубый Александр
(Андрей Смоляков) — с каким-то вызовом миру и самому себе: «Мне
предстоит брать взятки понемногу и — получить в живот пулю
революционера». Прагматичная Надежда (Надежда Тимохина) — без тени
рефлексии и сомнений — появляется в костюме, кричащее сочетание
цветов которого невольно вызывает в памяти розовое платье и зеленый
пояс Наташи из «Трех сестер»; по покрою платье напоминает офицерский
мундир. В Надежде, при всей ее чувственности, есть нечто
солдафонское. (Солдафонским духом вообще проникнута атмосфера пьесы.)
В провинциальную глушь, где жили три сестры, являлись военные, и они
оказывались самыми лучшими и интеллигентнейшими людьми в городе.
Героини горьковской пьесы живут в окружении жандармов, полицейских
приставов, которые практически не появляются на сцене, но речи
персонажей насыщены рассказами о них. Неудивительно, что взбалмошной
и восторженной Вере даже околоточный надзиратель Якорев (Дмитрий
Бродецкий) может показаться на время бесстрашным рыцарем. Вера
в исполнении Марианны Шульц — одна из лучших актерских работ
спектакля. Шульц играет Веру не девушкой, а почти ребенком, страстно
ищущим приключений, верящим в мужское благородство. В ней, как
и в брате Петре (Сергей Безруков), живет обаяние юности
и органическое неприятие жесткости, пошлости, обмана. Ей неизбежно
предстоит стать жертвой этой жизни и потому, словно постигнув этот суровый
закон, она принимает страдания стоически и мудро.
Жестокость, обывательский расчет царят не только за стенами дома. Они
давно проникли в семью. «Вот он, трагический балаган», — кричит
окончательно понявший это Петя, пускаясь в неистовый пляс и высоко
вскидывая ноги. Наверное, с такой же неистовостью молодой Олег
Табаков рубил когда-то шашкой мебель в розовской пьесе. Романтическое
бунтарство, которое он воплотил на сцене, стало теперь уделом иных.
Можно лишь гадать, был ли некогда Иван Коломийцев — Олег Табаков
(отец семейства, помещик и дворянин, опустившийся до службы
в полиции) — восторженным юношей, остро чувствующим несправедливость.
У Чехова вырождающееся дворянство представлено героями, трогательно-неприспособленными
к жизни. Горький лишает «последних» романтического флера. Иван Коломийцев
еще испытывает жалкие угрызения совести, когда-то давным-давно он, вероятно,
даже знал, что такое достоинство и благородство. Но ему на смену
идут новые хозяева жизни. И это он проторил им путь.
Он впустил их в собственную семью. Шапиро поставил спектакль
о цене предательства, совершенного некогда по отношению
к собственной душе, и о цене дворянской чести. Коломийцев
Табакова склонен к прекраснодушному словоблудию, но это, пожалуй,
единственное, что осталось в нем от среды, с которой
он генетически связан.
В спектакле Шапиро нет сознательных чеховских реминисценций, но когда
в финале Софья Ольги Яковлевой, играющей здесь с почти трагическим
надрывом, произносит под звуки духового оркестра: «Великий Господи! Такая страшная
жизнь и смерть в конце ее? За что?» — как не вспомнить
последние строчки «Трех сестер»: «Зачем мы живет, зачем страдаем?
Если бы знать, если бы знать?». Оркестр играет громче.
Социальные проблемы, как и проклятые вопросы бытия, предстоит решать нам.
Марина Давыдова, журнал «Театральная жизнь»
