1995

• 

Мой Петр родился в третий раз

Мой Петр родился в третий раз

Даже если ничего не знать о Сереже Безрукове, то, увидев его впервые, невольно вспоминаешь Олега Павловича Табакова. Внутреннее глубинное родство между учеником и учителем, актером и его Мастером-режиссером, мгновениями оборачивающееся сходством внешним (улыбка, жест, интонация), бросается в глаза даже случайному зрителю, не говоря уже о верных почитателях театра под руководством Табакова.

Две премьеры вышли совсем недавно и почти одновременно: «Псих» в родном Сережином театре и «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» в театре имени М. Ермоловой, где приглашенный Безруков играет Сергея Есенина в спектакле, посвященном столетию поэта. Рассказывая о том, как нелегко было параллельно репетировать в разных театрах две главные роли, Сергей благодарно заключает: «Я счастлив, что схватил этих двух птиц, и они вынесли меня на своих крыльях».

На фестивале «Московские дебюты» Сергей Безруков получил премию за роль Петра в постановке А. Шапиро «Последние» по пьесе М. Горького, трогательно и пронзительно сыграв восемнадцатилетнего юношу, пытающегося определить собственное отношение к революции, а главное — к революционерам, разобраться в «трагическом балагане» жизни. Попытка обречена: на смену чистым помыслам и благородным мечтаниям безжалостно приходят опустошенность и безразличие ко всему. Человек сломлен, еще не успев стать никем и ничем. В финале кривая усмешка героя Безрукова, полная горечи и разочарования, приоткрывает страшную истину: отныне и навсегда удел этого мальчишки — равнодушие и беспомощность перед судьбой.

О том, как ему выпало создать образ Петра в театре, Сергей говорит с некоторым удивлением: «Дело в том, что эта роль преследует меня еще со Школы-студии МХАТа, Гед я играл Петра, когда болел основной исполнитель. Но встреча с горьковским героем на этом не закончилась в телевизионной версии В. Загоройко, называвшейся „Умирает душа“, еще на 4-ом курсе я снялся в роли Петра. Узнав об этом, Адольф Яковлевич Шапиро усомнился в правильности своего выбора. Но все обошлось, и мой Петр родился в третий раз, получившись совсем иным во многом благодаря современности акцентов, расставленных режиссером».

Планов на будущее у Безрукова горы: не забывать о кино (летом из-за репетиций от съемок приходилось отказываться), играть и играть ставшие любимыми роли, репетировать новый, среди который, может быть, и окажутся Хлестаков и Гамлет, о которых Сережа мечтает.

Мария Хализева, газета «Культура»

Буревестник революции залетел в табакерку

Буревестник революции залетел в табакерку
Театр-студия О. Табакова. «Последние». Максим Горький, постановка А. Шапиро

В уютный подвал Театра-студии под руководством Олега Табакова влетел буревестник революции. 

Известный театральный режиссер Адольф Шапиро поставил пьесу Горького «Последние», написанную классиком соцреализма еще при гнилом царском режиме. В далеком 1908 году пьесу запретила цензура, мотивировав это тем, что «перед зрителями проходит целый ряд служащих в полиции лиц, представленных автором отъявленными мерзавцами». Естественно, что сейчас, когда «отъявленные мерзавцы» перевелись, пьеса уже не так злободневна, но взглянуть на мерзости дней минувших все равно интересно.

Сюжет незатейлив: бывший полицмейстер Иван Коломийцев остался без работы, без средств и вынужден жить приживальщиком с женой и пятью детьми в доме своего брата Якова. Старшие дети Надежда и Александр — практичные карьеристы, средняя Люба — сердитая и злобствующая дама, страдающая от своего уродства, а младшие Петр и Вера мечутся в поисках смысла жизни и страдают в затхлой атмосфере «ямы пошлости и грязи».

Шапиро очень тонко «прооперировал» текст пьесы, сделав ее живее и динамичнее и сдвинув акценты от революционности к нравственности. Главные роли играют мэтры театра. Олег Табаков (бывший полицмейстер) бесподобно заботится о своих отпрысках, но готов ради новой должности без сожаления послать на смерть безвинного революционера. Особенно забавен эпизод, когда Олег Павлович входит в раж и демонстрирует серию приемов кунг-фу, отправляя в глубокий нокдаун незадачливого ухажера и похитителя своей младшей дочери.

Вчерашние выпускники школы-студии МХАТ Марианна Шульц и Сергей Безруков неожиданно не затерялись в тени знаменитостей (кроме Табакова — Ольга Яковлева, Евгений Киндинов). Созданный Марианной Шульц образ Веры, на мой взгляд, — лучшая работа среди молодых актрис нынешнего театрального сезона. Смотрятся и Марина Зудина, Андрей Смоляков, Евдокия Германова.

Для натуральности режиссер вывел на сцену настоящий военный оркестр, играющий старинные бодрые марши. Сергей Никитин подобрал к спектаклю музыку. В итоге трехчасовой «трагический балаган» смотрится на одном дыхании. Вот только жаль, что в ближайшем будущем всем желающим этот спектакль не посмотреть — подвальчик-табакерка рассчитан всего на сто зрителей.

Алексей Белый, газета «Комсомольская правда»

Талант

Талант
Похожий на Есенина, Табакова и самого себя

В Москве подряд выпущены две заметные премьеры, главные роли в которых — роли бенефисные, объемные, сложные, отданы совсем юному актеру, двадцатидвухлетнему Сергею Безрукову. Это «Псих» в Театре Олега Табакова и «Жизнь моя, иль ты приснилась мне» в Ермоловском.

Мы больше привыкли к вундеркиндам в классических видах искусства: музыке, балете, даже поэзии. А драматическая сцена — дело запутанное, здесь, как правило, выигрывает тот, кто переступил уже черту определенного возраста и жизненного опыта. Поэтому явление молодого серьезного покоряющего таланта на театре — случай чрезвычайно редкий. Так было, наверное, когда-то с Олегом Табаковым. Это же происходит сейчас с его учеником Сергеем Безруковым.

Кстати, Безруков легкой возбудимостью и какой-то «бескожестью» чуть напоминает молодого Табакова. А обаянием и спокойными, умными глазами на сияющем мальчишеском лице — молодого Андрея Миронова. Но, в сущности, не важно, на кого он похож: у Безрукова серьезный потенциал, чтобы жить и звучать по-своему.

Сергей Безруков замечен уже и коллегами, и публикой, и критикой. Он пожинает первые плоды популярности, возникает иногда на телеэкране, выигрывает актерские конкурсы. Но и этому всему вряд ли стоит придавать большое значение. Главная удача Безрукова в том, что ему предоставлено единственное, необходимое таланту, — возможность много работать. Ведь вспыхивали в последние годы такие — обаятельные, улыбчивые, голубоглазые. Вспыхивали, будучи студентами, а придя в скучные академические театры, без настоящей работы гасли и быстро забывались. «Табаковцам» подобная судьба не грозит. Табаков умеет выбрать себе студента, воспитать и «запустить» в дело.

«Псих», сделанный Андреем Житинкиным по роману Александра Минчина, — спектакль, постановочно более крепкий, чем «Жизнь моя…», пожалуй, чересчур «женский» всхлип о Сергее Есенине (пьеса Ноны Голиковой, режиссура Фаины Веригиной). «Псих» — это продолжение «Палаты № 6», «Полета над гнездом кукушки», «Шагов командора». Герой Безрукова из невинного желания посачковать добровольно отправляется в неврологический диспансер, а оттуда внезапно, уже против своей воли, попадает в настоящую «психушку», где проходит через все круги медицинского ада. Начинает понимать, что такое реальное, не с жиру сочиненное несчастье. Пользуется доверием у санитаров и безумным успехом у санитарок. А вырвавшись на свободу, обматывает себе шею ламповым шнуром. Только в финале можно заподозрить некоторую актерскую неопытность Безрукова. Сыграть душевный слом, подготовить зрителя к такой развязке ему не удается. Слишком очевидна в нем упорная, бьющая через край жизненная сила.

В роли Сергея Есенина у Безрукова совершенно другая пластика, другой голос, даже, кажется, другой возраст, чем в «Психе». Зная облик Есенина по фотографиям да обрывкам документальных пленок, на протяжении всего спектакля не можешь отделаться от мысли: похож. Поразительно, неправдоподобно похож. Правда, у Сергея Безрукова — дар подражания (который, кстати, эксплуатируется в телевизионных «Куклах»). Осанку, постав головы, лихо заломленный цилиндр на копне соломенных волос, легкую хрипотцу можно было изучить по этим снимкам-пленкам. Но внутреннюю свободу, широту жеста и голоса не скопируешь, это уже свое.

Чувствуется, что у Безрукова с Есениным свои особые «отношения», помимо пьесы и спектакля. Он что-то знает о нарочитой простоте сложного, о показной грубости, под которой скрывается нежность, об игре в тщеславие вечно сомневающегося в себе человека. Он умеет жалеть и вызывать жалость в зале.

Не хочется говорить, что Сергей Безруков — ближайший секс-символ московской сцены. Не хочется награждать его этим куцым, оскопленным ярлыком. Даст Бог, вместе с ним придут и другие молодые, побивающие мелочность и цинизм сегодняшней жизни.

Елена Ямпольская, газета «Известия»

Российский «Псих» потряс даже автора

Российский «Псих» потряс даже автора

Премьера в Театре под руководством Олега Табакова выпущена режиссером Андреем Житинкиным, известным своим неординарным прочтением запретных или хотя бы скандальных тем. Самый шокирующий его спектакль — «Игра в жмурики» М. Волохова, самый неожиданный — «Мой бедный Марат» А. Арбузова. На этот раз выбор режиссера пал на роман Александра Минчина «Псих».

Нетрудно догадаться, что речь в одноименном спектакле идет об обитателях сумасшедшего дома. «Псих» — это русский вариант «Полета над гнездом кукушки» эпохи застоя, младший сын «Палаты № 6» и брат «Вальпургиевой ночи» Венедикта Ерофеева. Жизнь изгоев, тайных революционеров и ниспровергателей, интеллектуальных маргиналов и одиночек, обреченных и балансирующих «бездны мрачной на краю» с беззаботной улыбкой смертников, — это совершенно особая, цельная и независимая тема отечественного театра. Сказать в ней свое свежее слово — задача не из легких, учитывая бесспорные достижения недавнего прошлого — «Палату № 6» Юрия Еремина в ЦАТСА, «Вальпургиеву ночь» Валерия Беляковича в Театре на Юго-Западе, великолепный фильм с Джеком Николсоном.

Спектакль Андрея Житинкина, выдержанный в жестком энергетическом ритме сменяющих друг друга эпизодов, привлекает ярко выраженным игровым началом и неизменным ощущением затягивающего ужаса, происходящего на фоне веселого безумия психиатрической лечебницы. Тонкое ощущение соразмерности актерской свободы и материализованного кошмара в огромной степени зависит от чутья и вкуса исполнителей. В этом у режиссера подобралась отличная команда: Саша, главный герой «Психа», в исполнении Сергея Безрукова (лауреата премии «Московский дебют»); элегантная врач-убийца, с присущим ей гротеском сыгранная Евдокией Германовой; друг и коллега по лечебнице, виртуоз джаза в больничных условиях, талантливо воплощенный приглашенным из «Ленкома» Сергеем Чонишвили.

Среди актеров спектакля «Псих», рассказывающего о студенте, легкомысленно переступившем порог психушки, чтобы получить «академку» и заняться на досуге литературным творчеством, по праву лидирует Сергей Безруков. Актер, дебютировавший в «Последних» (постановка А. Шапиро в Театре Табакова) и сыгравший теперь роль Есенина в спектакле Театра Ермоловой «Жизнь моя, иль ты приснилась мне» (в полном и абсолютном отрыве от литературного монтажа постановки), может стать одним из лидеров молодого театрального поколения. Излучаемые им свет и безграничное обаяние, удивительным образом передающиеся от актера персонажу, становятся точнейшими и ярчайшими характеристиками героя. Саша, неуклонно погружающийся в бездну быта психушки, шаг за шагом теряющий уверенность в обретении свободы, внимающий историям обитателей лечебницы, физически меняется на глазах. Из светлого, остроумного мальчика, дважды «из любопытства» вскрывшего себе вены, герой превращается в загнанного беглеца — заикающегося, бессонного, держащегося лишь из гордости и остатков самоуважения. 

В мире лечебницы, выстроенном в геометрической чистоте художником Андреем Шаровым, происходят события комические и ужасные: своеобразные дискотеки, джем-сейшены, обходы, лечение электрошоком, самоубийства, насилия, совращения, романы. Справедливости ради стоит сказать, что по глубине, многоплановости, захватывающему дух веселому трагизму «Псих» уступает «Вальпургиевой ночи». Разница, правда, в том, что герой Венедикта Ерофеева — бунтарь и ниспровергатель, альтер эго поколения диссидентов, а герой Александра Минчина — наивный и бескомпромиссный юноша, противостоящий обстоятельствам.

Страстное желание вырваться за пределы тюрьмы, на которую он обрек себя сам, и способность сохранить чистоту сердца позволили герою Сергея Безрукова продержаться «до освобождения». Но стремление к свободе — сквозь борьбу, отчаяние, любовь и бесконечную стойкость — оказалось единственным порывом, на который хватило сил его измученной душе. Ожидание свободы в рискованном балансировании на грани разума и безумия вылилось в полное опустошение. Естественным и потрясающим финалом спектакля, его последней мизансценой стал тогда опрокинувшийся стул, выбитый из-под ног повесившегося.

Сам автор романа, прибывший на премьеру, был взволнован до сердечной боли, помешавшей ему сказать хоть что-то актерам, в чью плоть и кровь вошел его роман.

Наталия Колесова, газета «Вечерний клуб»

Эти славные психи

Эти славные психи
Искусством давно подмечено, что обитатели психбольниц в чем-то гораздо талантливее, трогательнее и симпатичнее не только тех, кто их в этих заведениях якобы лечит, но и так называемых нормальных людей

Это еще раз доказала молодая веселая актерская компания в Театре-студии Олега Табакова, сыгравшая под руководством Андрея Житинкина спектакль «Псих» по роману Александра Минчина, впервые изданного в США. 

Такой рассказ о нравах, царящих в отечественных дурдомах, был, конечно же, еще вчера у нас абсолютно невозможен. Самое интересное в этом спектакле — соединение в каждой сцене двух абсолютно противоречащих друг другу начал: жесткого, физиологического, столь естественного для тех мест, где все, кажется, призвано подавить и сломать человеческую личность, и лирического, нежного, потому что герои молоды и, как все, хотят любить, смеяться и даже танцевать. Солирует Сергей Безруков в роли Александра, понадеявшегося поначалу всего лишь «откосить» с помощью психиатров от армии и в страшном сне не представлявшего, чем это может для него обернуться. У этого молодого обаятельного актера много поклонников, кто-то даже сравнивает начало его творческой карьеры с блистательным дебютом Олега Меньшикова, однако пока очевидно, что он гораздо сильнее в комических и лирических эпизодах, нежели в драматических, которые не менее важны для этой постановки.

«Псих» еще раз доказывает, что нынешний московский театральный сезон в первую очередь обещает быть актерским. В этом на редкость многонаселенном для крошечной табаковской сцены спектакле нет проходных ролей, а Камий Кайоль в роли Ольги «олицетворения красоты XIX века», Сергей Чонишвили в роли Веньки, «йоги, принудчика, классически играющего на ф-но», Виталий Егоров в роли Валерки, «певца, наркомана», даже Павел Кондратьев в роли Левы Уткина, «самоубийцы», на долю которого приходится всего несколько реплик, и другие делают психбольницу едва ли не самым живым и занятным на земле местом. Может быть, еще и потому, что и актеры, и зрители, даже самые молодые, родились именно в той стране, где, как нигде, умели и за тюремными решетками ликовать и жить в полную силу.

 Нина Агишева

Психотерапия от Житинкина

Психотерапия от Житинкина

После скандальных спектаклей — «Калигула», «Игра в жмурики», «Внезапно прошлым летом», «Поле битвы после победы принадлежит мародерам» — один из самых молодых режиссеров Москвы Андрей Житинкин «добрался» наконец до психушки. Премьерой спектакля «Псих» — сценическая адаптация одноименного романа Минчина, впервые изданного в США, — открыл свой очередной сезон Театр-студия п/р О. Табакова.

Сразу скажем, Олег Табаков в который раз поразил своим чутьем на все новое и неожиданное. Абсолютно ангажированный юбилейной кампанией (мэтру отечественного театра исполнилось 60) он отдал почти весь свой театра двум Андреям — Житинкину и Шарову (постоянный сценограф последних спектаклей молодого режиссера).

Почти вся труппа театра, а также студенты курса Табакова играют в «Психе». Около 25 ролей сыграны так азартно и заразительно, что невольно думаешь: в каком другом столичном театре еще есть такая сильная команда молодых профессионалов.

Александр Минчин — один из последних писателей русского зарубежья, чье триумфальное возвращение на родину начинается только сейчас. Сразу в трех московских издательствах выходят все его русскоязычные романы и в том числе один из самых лучших — «Псих». Этот роман в издательстве «Ардис» еще успел выпустить Карл Проффер, а Вера Набокова посвятила ему проникновенные строки.

Но Житинкин не настолько наивен, чтобы показать зрителям очередную инсценировку когда-то запрещенного автора. Это абсолютно современное, иронично, веселое и грустное, подчас шокирующее зрелище, построенное по принципу ассоциативного коллажа.

Главные герой — молодой писатель (С. Безруков) — попадает в сумасшедший дом по ошибке и, как это часто бывает, остается в нем навсегда. Еще Чехова волновала судьба талантливого интеллигента, отправляющегося в это «адское приключение», чтобы собрать материал и изучить досконально эти сферы, и безжалостно поглощенного этой средой. Такие эксперименты не проходят бесследно. Человеческая психика, тем более уникальная психика художника, хрупка, тонка и совершенно незащищена. Житинкина абсолютно не волнует социум, действие развивается вне определенного временного контекста, в замкнутом белом пространстве, но присутствие системы, подавляющей личность, ощущается почти физически. Подлинный Художник (необязательно Гений, опережающий время) не выживает в борьбе с режимом, причем любым (!) режимом. В этом смысле герой Безрукова трагически изначально обречен и, словно предчувствуя что-то, сам подталкивает себя к бездне. Режиссер излюбленным экзистенциальным алгоритмом насыщает и эту «далекую-близкую» прозу автора-эмигранта, создавая именно русскую психушку, наверное, самую страшную в мире. Роман Минчина открывает фраза «Всем сумасшедшим домам мира посвящаю». «Театральный роман» Житинкина посвящен именно русской ментальности в условиях отлучения от мира, по-своему абсурдного и жестокого. Иногда совершенно невозможно понять, кто более ненормален — те, кого лечат, или те, кто лечит. 

Бесспорные удачи — образы медперсонала, сыгранные с долей остранения и здорового сарказма: жестокие санитары (А. Воробьев, Ю. Крюков), сестры (М. Шульц, И. Петрова, К. Лаврова) и, конечно, врачи: Лина, «врач-убийца» (филигранная работа Е. Германовой), Терпсихора — «спасительница, псевдосурова» (точная работа Л. Улановой).

Как всегда, поразительны детали — «фирменно блюдо Житинкина», несущие двойной метафорический смысл. Невозможно забыть трогательную сцену танцев «психов» и «психичек», сцену с инсулиновыми шоками, сцену наркотического балдежа «двух йогов» (С. Чонишвили, В. Егоров), сцену бунта замордованного психа Сулина (А. Зуев). Даже небольшие по объему роли имеют свою тему и сыграны сочно, с отдачей — раздатчица тетя Шура, «олицетворение лучшего в народе» (И. Журавлева), уголовник Игорь (Я. Бойко), «солдат, хохол, комиссованный в дурдом» (Д. Никифоров), Анна Ивановна, «сама доброта» (замечательная работа О. Блок).

Как ни странно, в этом спектакле много любви. Может быть, замкнутое пространство способствует обострению именно этих эмоций. Вся вторая часть смотрится как единая «лав стори». Вообще Житинкин, активно и ярко использующий эротический элемент в своих спектаклях, после «Моего бедно Марата» в Театре им. Моссовета стал более скуп и целомудрен. Творчество режиссера, кажется, обретает еще одну заметную тенденцию. После работы с корифеями русского театра и звездами — Всеволодом Якутом, Иннокентием Смоктуновским, Людмилой Гурченко, Александром Ширвиндтом, Ниной Дробышевой, Валентиной Талызиной, Георгием Тараторкиным, Михаилом Державиным — он обратил внимание на актеров своего поколения. Последние спектакли — «Мой бедный Марат» в Моссовете и «Псих» в «Табакерке» — тому подтверждение. В «Психе» А. Житинкин открыл новую театральную звезду — Сергея Безрукова, чуть потеснившую уже признанных табаковских звезд мужчин Машкова и Миронова. Обязательно запомните это имя, и, как говорили в старину, «спешите видеть». Не пожалеете.

Елена Курбанова, гадета «Московская Правда»

«Последние»: великая драма Горького

«Последние»: великая драма Горького

Один из героев драмы Горького «Последние» определяет свою семейную жизнь как «трагический балаган». Сыгранная в 1908 г. пьеса рассказывает о семье шефа полиции Коломийцева. Публика увидела болезненную деградацию правящего класса России. 

Поставленная на сцене Театра п/р О. Табакова режиссером Адольфом Шапиро пьеса «Последние» действительно о «последних», потому что Горький предвидел их надвигающийся конец. Исходя из этого, Шапиро трансформирует содержание горьковской драмы в современный, необычайно выразительный сценарий. В его мастерском воплощении трагическое и смешное чередуется свободно как в реальной жизни. Иван Коломийцев — жестокий и бессовестный шеф полиции. Его жена Софья чувствует, что жизнь с ним наполнена ложью. Но больше всего она страдает от того, что, живя с таким отцом, ее пятеро детей становятся испорченными или ущербными. Старшие сын и дочь (Андрей Смоляков и Надежда Тимохина) — циничны, младшие (Сергей Безруков и Марианна Шульц) утрачивают свои романтические иллюзии. Средняя дочь, угрюмая и неприветливая Любовь (Марина Зудина) — горбата. Иван изуродовал ее, когда она была маленьким ребенком, подозревая, что Любовь — дочь его брата Якова, что на самом деле оказывается правдой.

Нелюдимый, смиренный, смертельно больной Яков (Евгений Киндинов), в доме которого живет семья, долгие годы любил Софью. Прикованный к своему креслу-каталке, он беспомощно наблюдает отвратительные сцены резких упреков и обвинений, шокирующих откровений и признаний, криков и слез. Посреди этого сгустка страстей время от времени появляется группа музыкантов духового оркестра, одетых в зеленые полицейские мундиры. Играя с пышной торжественностью, оркестр добавляет происходящему ироничный акцент. Иван, каким его играет художественный руководитель театра Олег Табаков, отвратительный, пошлый подлец. Но публика не может не посмеяться над его самолюбованием.

Образ Соколовой, матери юного революционера, арестованного по лживому обвинению Ивана, был первоначально задуман, как воплощение духовности, достоинства и гордости. Но здесь эта женщина (Евдокия Германова) более похожа на беспокойную ворону в черной одежде.

Софья, в исполнении прекрасной актрисы Ольги Яковлевой неизменно остается камертоном основной идеи пьесы, ее трагической мелодией. Ее губы сжаты в привычной муке, а глаза выражают тяжесть невысказанных бесконечных испытаний. Ее боль выплескивается наружу в душераздирающих криках или едва различимом шепоте в ее обращении к Богу: «За что?» И в этом горький упрек и обвинение. Позже, когда во время одного из обычных скандалов умирает в своем кресле Яков, она не произносит ни слова. Оставшись с ним одна, Софья в раздумии говорит о его ужасной жизни и не менее страшном конце, и, кажется, она сама уже пересела барьер, где жизнь переходит в смерть.

Когда старая няня увозит каталку с телом Якова, духовой оркестр медленно играет популярную мелодию. Он обрывает ее резким аккордом — так делается последний штрих на этой картине человеческих безрассудств и страданий. 

Марина Благонравова, газета «The Moscow Tribune»

Обижают!

Обижают!
Олег Табаков играет Коломийцева

Первая половина 90-х годов в еще большей степени, чем конец 80-х, оказалась временем нескладывающихся театральных судеб. Всплески даровитости, часто незаурядной, словно мешают жизнеустройству. Талант не фиксируется и не крепнет, его развитие плохо увязывается с насущными прагматическими целями и, может быть, никогда не было оснований считаться с ним меньше, чем сегодня. Даже превосходная премьера, появившись в репертуаре, не мешает театру существовать в режиме стабильной, самоуспокаивающей тусклости. Дивно сыгранная роль совершенно не гарантирует, что следующая актерская работа будет сделана хорошо или хотя бы серьезно. Шедевры шедеврами, а жизнь продолжается, и не из них состоит. Они приятны, но в целом театр — не для театралов, а для заурядных обывателей. Систему ценностей демократического конформизма приходится осваивать по-честному — хотя бы потому, что лучшей не предвидится. Что противоречит всем жизненным установкам, наработанным раньше, в самоутверждении вопреки и помимо общей жизни — в частности, установке на самодовлеющую ценность талант.

Искренне желание принять общую, людскую перспективу и фатальное неумение самоосуществляться в этой перспективе (которая гарантирует право на самовыражение, сильно его уценив) подрывают талант очень многих людей, призванных жить публично. Например, политиков демократической ориентации. Например, инакомыслящих, впавших в состояние легальности. Например, актеров, любимых издавна, лучших, легендарных. К несчастью, именно легендарных, появляющихся на сцене в качестве легенды о себе самих — тех, прежних, твердо верящих, что они сохранили свою самость и бесконечно благодарных публике за подтверждающие аплодисменты. Старательно и благополучно поддерживающих внешнюю форму. Неутомимо доказывающих верность самим себе нарочитой эксплуатацией самых общеизвестных, всем дорогих жестов, интонаций, приемов, опустошенных донельзя.

Актерство предполагает отзывчивость. На взрывное изменение критериев человеческой состоятельности именно лучшие должны были отреагировать, как сейсмографы. Проблема заключается в том, что, как бы ни изменились образ и содержание жизни, популярный актер, особенно в возрасте, обязан сохранять образ самого себя — те внешние приметы индивидуальности, которые успели стать общенародными достоянием. Наперекор евангельской притче новое вино приходится вливать в старые мехи, да и то, если оно есть. Поэтому полновесные возвращения актерского таланта так редки и так драгоценны. Сохранив свои навыки и подчеркивая их неизменность, сделать нечто принципиально новое — задача трудная. Особенно, если речь идет о технике переживания, подразумевающей очень интимный контакт между душевной жизнью и актерским инструментарием.

Это сделал Михаил Ульянов, сыграв Шмагу в «Без вины виноватых». Это сделал Олег Табаков, сыграв Ивана Коломийцева в «Последних».

«Почему меня никто не встретил?» — первая реплика, которую произносит Олег Табаков в постанове Адольфа Шапиро, обращена как будто не только к домочадцам Коломийцева, но и — через их головы — к зрителям. Звезду полагается встречать аплодисментами, почему не слышу?

Это, конечно, провокация. Выйти на сцену так, чтобы зал захлопал, Табакову труда бы не составило. Но он появляется с сознательной неяркостью: мешковатая фигура в черном, интонация сдержанного раздражения (раздражение — искреннее, сдержанность — наигранная) и обиды, переносимой с достоинством. Зрителю как бы предлагается не узнать популярнейшего Олега Павловича в облике персонажа, о котором нас предупредили: этот уволенный полицмейстер — злобный трус, взяточник и развратник. К характеристикам законченного негодяя прибавляется еще одна, решающая: с первых же фраз актер дает расслышать, как искренне, как патетически герой влюблен в себя. Именно эту влюбленность Табаков делает основой душевной жизни Коломийцева. Она чудовищна и беззастенчива, человек оглушен ею окончательно. Все, что говорит и делает Коломийцев, превращается в нестерпимо фальшивый, но страстный театр для себя. Актер он такой же, как и человек, то есть ужасный, отвратительный, но ни первое, ни второе не мешают ему с истовой верой разыгрывать любимые роли — благородного отца, защитника отечества, жертвы несправедливости. Мешает семья, то есть массовка: они не хотят подыгрывать и иногда сбивают с тона. Обижают. Все обижают!

Прелесть и острота игры Табакова — в искусном маневрировании между правдами — наигранного и естественного чувства. Между торжественной искренностью Коломийцева, скорбно говорящего: «Есть басня — раненый лев, которого лягают ослы! Вот это я — лев», и искренностью негодяя, за нехваткой аргументов выламывающего жене руку: «Раз и навсегда — молчать об этом!» Между обидой — и обидой. Обида на весь мир не так уж и неприятна. Это повод продолжить игру в позе страдальца. Человека же, который говорит: наша дочь стала злобной горбуньей, потому что ты спьяну ее уронил, а скорее, нарочно бросил — убить хочется. Роль благородного отца прервана на самом удачном месте, и это непереносимо.

О том, что он такое на самом деле, Коломийцев, кажется, догадывается. Не может не догадываться, поскольку чувствует: с откровенными подлецами ему всего уютней. Пафос, Нике всерьез не принимаемый, — его наркотик. По ходу пьесы герой Табакова дважды бывает коротко счастлив. По-настоящему, когда дочь Надежда в своих, вполне корыстных целях уговаривает бывшего полицмейстера пойти в исправники (что, разумеется, унизительно) и расчетливо задевает любимую струнку: «Сделай так, как какие-то рыцари: шаг назад и сразу — два вперед!» Вздор полный, но как моментально, как благородно расплывается Коломийцев: рыцари? ну да, я же рыцарь! ах, какой я рыцарь!.. И еще раз он невероятно обрадуется — по ошибке — когда сын Петр, отца стыдящийся, попросит разрешения поговорить искреннее, как человек с человеком. Коломийцев глядит на него хмуро, настороженно и вдруг весь светлеет: знаю, знаю! Глаза — две лучезарные щелочки, улыбка — восторженно-сальная: «Уже заболел, скверный мальчишка, а? Ах, развратная дрянь, уже?»

По Горькому эту реплику полагается произносить «упрекающим шепотом». Похабное ликование, придуманное Табаковым, точнее и красноречивее. Это даже не цинизм, а какое-то противоестественное удовольствие от мерзости, увеличившей знакомую область жизни. Оно связано с восторгами самоупоения — связь прочувствована глубоко и передана блестяще.

Дикая жажда нравится, хотя бы себе самому, владеет Коломийцевым постоянно, и это по-актерски совершенно понятно Олегу Табакову. Актер знает, что за нею скрывается, и вторым планом замечательно отыгрывает столь же дикую, ничем не заглушаемую тревогу. Понятия добра и зла для Коломийцева давно отошли в область мнимого, кажущегося, но тревога «не показаться» так же остра, как тревога «не быть». Впрочем, и это уже пройдена стадия распада.

Коломийцев в исполнении Табакова — человек, отвыкший отстаивать репутацию и распустившийся почти окончательно. Он легко позволяет себе срываться, но и дело выходит из роли, но люто боится последнего — получить определение. Его тревога — тревога «не называется». Скажут в глаза: подлец, предъявят доказательства и возразить будет нечего — вот что страшно, а случиться это может в любую минуту, и остатки душевного равновесия вместе с душой полетят к черту.

Оно и случается. Ивана выручают лишь абсолютная нечувствительность к фальши, то есть неспособность оценить свою игру, и еще, если так можно сказать, нравственная забывчивость, развитая совершенно фантастически. Он может визгливо (самому ему кажется, грозно) заорать: «Чей хлеб ты идешь есть, горбатая дрянь?» — получит отповедь — сам, мол, нахлебник, на несколько секунд опешит и тут же нырнет в родную горестную риторику: «Откуда мог явиться в моей семье этот злой дух вражды?» И это отнюдь не лицемерие, что особенно страшно.

Сардонический юмор и безжалостность, с которой роль написана, для Олега Табакова оказались заманчивы. Он играет азартно, раскованно, иные эпизоды даже слишком раскованно — в жанре мрачной буффонады, несколько чуждом пьесе Горького. Видимо, к избыточному обострению комизма актера подталкивает выбранная техника работы.

Манера его игры, соединяющая нарочитое шутовство с барственностью, строящаяся на резкой и эффектной подаче мелких черт и деталей (каждая подробность как бы обводится отдельно рамочкой), узнается в каждой интонации, в каждой гримасе Коломийцева. Табаков рискнул перенести в роль почти весь арсенал своих фирменных сценических трюков. Тем не менее, игру он строит на совершенно новых основаниях.

Олег Табаков в роли Коломийцева с великолепной жестокостью разрушил личное сценическое обаяние. Он неброско, но эффективно утрирует свои излюбленные жесты и улыбки, свою мимическую игру, свою вальяжность, свою сентиментальность. Все, от задумчивого поджимания губ и проницательных взглядов навскидку до знаменитой резонерской интонации с характерной привычкой смаковать лучшее слово во фразе («А ты, дядя Федор, непра-авильно бутерброд ешь») — чуть-чуть преувеличенно, чуть-чуть искажено, и этого чуть-чуть хватает, чтобы обаятельное стало на редкость отвратительным. Актер даже и не пытается примирить себя с героем — играя злого, искать, где он добрый. Он не ищет никаких оправданий: что проклято, то проклято. Но и отстраниться, обозначить дистанцию между собой и персонажем, не хочет. Он предъявляет публике Коломийцева как своего дурного двойника, своего мистера Хайда (вряд ли ссылка кому-нибудь понадобится, но для очистки совести напомню: мистер Хайд, персонаж повести Стивенсона, — воплощение зла, искусственно выделенное из своего «я» добрым и талантливым доктором Джекилом).

Такую задачу, если не ошибаюсь, ставил перед собой Иннокентий Смоктуновский в последнем блеске угасающей гениальности, играя Иудушку Головлева. Табаков выбрал ее после довольно долгого периода невыразительных работ — как задачу возрождающую. Выбор по-настоящему значителен и отважен. Обозначился способ нетрадиционного использования общеизвестных и прекрасных навыков. Один из способов.

Роль, сыгранная Табаковым, подкрепляет надежду на обновление общей театральной жизни. Сегодняшнему театру, должно быть, не столько необходим новый сценический язык, сколько новый модус существования. Коломийцев для Олега Табакова (так же, как Шмага для Михаила Ульянова; с некоторыми оговорками, как Арбенин для Виктора Гвоздицкого; к сожалению, совсем не так, как Опискин для Сергея Юрского) — смена не амплуа, а именно модуса. Эта проблема существует для всех актерских поколений, работающих здесь и сейчас, но для старшего она особенно остра. Десятки замечательных артистов — без преувеличения, именно десятки — требуют нового открытия. Талант можно реанимировать. Олег Табаков мастерски показал, как это делается.

Александр Соколянский, журнал «Театральная жизнь»

Отцы и дети

Отцы и дети
«Последние» в Театре-студии Олега Табакова — одна из самых заметных премьер сезона

В прологе спектакля тишину взрывает духовой оркестр. Гром тарелок и труб в подвале на сто зрительских мест оглушает. Потом музыканты в серых шинелях уходят куда-то на антресоли, а мы видим тесное, с низкими потолками жилище, сплошь заставленное вещами из нормальной, благополучной жизни: подсвечники, ковры, остатки дорогих сервизов, иконы, фотографии, засохшие цветы… Они в таком беспорядке, будто их разметало взрывом. Люди ходят среди этих предметов, словно ничего не произошло, и даже пытаются пить чай, но и они знают, что уже случилось нечто страшное и непоправимое, разрушившее не только дом, но и жизнь. Сейсмичность почвы, которая — судьба, и становится лейтмотивом спектакля.

Режиссеры любят эту горьковскую пьесу, потому что в ней, может быть, меньше надрывного обличения и больше сокровенного, тайного, чем в других его сочинениях для сцены. Семейная история — что может быть интереснее? Неразрывные кровные связи, которые трещат, как гнилые нитки, под напором улицы, решившей зажить по-новому. Если в начале века это еще манило и многое обещало, то в конце вызывает лишь страх и апатию. 

Отца и мать Коломийцевых играют Олег Табаков и Ольга Яковлева. И хотя по авторскому замыслу они уже давно далеки друг от друга (Софья пытается спасти семью, Иван верой и правдой служит режиму, принимая все его подлые требования), они все-таки прежде всего — прежде демонстраций и террористов, газет и революционеров — муж и жена, родители. Яковлева безошибочно точно находит первую же интонацию Софьи, когда та узнает, что к ней хочет прийти мать студента, стрелявшего в полицмейстера Коломийцева: «Зачем? Ведь она стреляла в моего мужа». Оказывается, и полицейский может быть слабым и может быть любим прекрасной женщиной так сильно, что его предпочтут во всех отношениях более достойному сопернику (в роли Якова — Евгений Киндинов).

И Яковлева, и Табаков играют своих героев удивительно неагрессивно, без надрыва, поднимаясь к высотам некоего нового русского — тихого — трагизма. Кричать-то все уже устали. И пусть все потеряно, пропито или разворовано, жить все равно надо, и прежде всего надо спасать детей — последние живые души, еще не отравленные цинизмом. А с ними можно только любовью. Пожалуй, такую самоотверженную любовь Ольга Яковлева не играла еще никогда; в ее Джульетте и Дездемоне бурлили страсть и жажда жизни — Софья оплачивает эти счета: рожденная во грехе Люба горбата; старшие Надежда и Александр уже попали в пошлый круговорот жизни и сделали свой выбор: остались младшие, почти дети — Петр и Вера. Их играют артисты другого поколения и другой судьбы.

В свое время Табаков перехитрил всех: не стал заведовать режиссерскими кафедрами, а набрал безвестных детей в свою студию и воспитал так, как хотел. Из первых по времени студийцев в спектакле заняты Александр Смоляков (Александр) и Марина Зудина (Любовь), из последних — Сергей Безруков (Петр) и Марианна Шульц (Вера). На драме младших, по сути, держится все второе действие спектакля, и удивительно, что мэтры не только не подсократили далеко не самые совершенные в драматургическом отношении монологи Петра и Веры, но и сами едва ли не ушли в тень, выведя за руку на авансцену дебютантов. Те оправдали доверие: и нежный гимназист Петя, допытывающийся правды об отце, и мечтающая о роковом герое (обернувшемся околоточным) Вера — самое страшное свидетельство семейного краха Коломийцевых. Они воочию видят «срам отца своего», что, по Библии, является не только тяжким грехом, но и непосильным испытанием для любого человека.

В исполнении Табакова Коломийцев не столько палач, сколько жертва истории. Актер очень многое вкладывает в эту роль: и актуальную сегодня тему интеллигенции и власти, и личные горько-недоуменные интонации отца взрослых детей. Нет сомнения, что семья Коломийцеву дорога; он, дворянин, может, и в полицию пошел затем, чтобы оберечь устои, сохранить порядок, при котором семья — первая крепость. Ему действительно непонятна мать арестованного юноши, г-жа Соколова (Евдокия Германова блестяще играет ее в духе социал-демократических фанаток начала века, которые так уверены в своем и своих сыновей моральном превосходстве, что всюду приходят не просить, а требовать).

Хотя режиссер спектакля Адольф Шапиро и хочет заставить сопровождающий действие духовой оркестр участвовать в трагическом балагане, оркестр — на мое ощущение — упрямо звучит лирически и ассоциируется не с жандармами, а с той самой армией, что сплошь полегла сначала в первую мировую, а потом в гражданскую. Безусые мальчики с безупречной выправкой (в роли музыкантов — консерваторцы, будущие военные дирижеры) и открытым взглядом никак не виноваты в той грязной интриге, которую история с легкой руки их отцов затеяла у них дома. Не виноваты были тогда, не виноваты сейчас, поэтому звуки военного марша разрывают сердце.

В сущности, все лучшие горьковские постановки связаны с рассказом о гибели семьи, которую новая власть в России не случайно разрушала в первую очередь. Достаточно вспомнить «Мещан» Георгия Товстоногова или фильм «Васса» Глеба Панфилова. И пусть семья эта уничтожалась не только извне, но и изнутри, пусть была больной и неблагополучной — запоминались прежде всего титанические усилия старика Бессеменова-Лебедева, Вассы-Чуриковой, направленные на то, чтобы хоть что-то от дома, от крова уцелело.

В финале Софья катит инвалидную коляску с умершим Яковом и спрашивает у Бога: «Такая тяжелая жизнь и смерть в конце. За что?» То, как Ольга Яковлева это произносит, надо видеть и слышать, описания здесь бессмысленны. Этой нотой на самой малой из малых сцен заканчивается едва ли не единственный сегодня в Москве спектакль большого стиля.

 Нина Агишева

Поздний реабилитанс реализма

Поздний реабилитанс реализма

Пока нынешние драматурги «чешутся» насчет художественной оценки событий, измотавших страну за последние десятилетия, Театр-студия Табакова и режиссер Адольф Шапиро предложили зрителям свой вариант осмысления действительности при помощи пролетарского писателя Горького. Его пьеса «Последние» — отклик на первую русскую революцию (1905 год), прозвучавший уже через год.

Пугающих совпадений слишком много. Власти в лице полицмейстера Коломийцева расстреляли невинных. А реплики какие?

 — Страшно трудно оставаться честным, имея пятерых детей.

 — Без взяток не работает машина нашей жизни.

Узнаете? А ведь когда писано? Однако не митинговые лозунги в центре спектакля. В центре — семья Коломийцева как ячейка общества, его надежда и опора. Опора зашаталась и прогнила, как, впрочем, и сам общество. В главу стреляли революционеры, под обаянием которых находится младший сын гимназист Петр (Сергей Безруков). И по сей причине презирающий отца. Старший (Андрей Смоляков), погрязший в кутежах и распутстве, подался в каратели — на службу в полицию. Три дочери — Вера, Надежда, Любовь (Марианна Шульц, Надежда Тимохина, Марина Зудина) — мучаются своими проблемами: Надежда помешана на деньгах, горбунья Любовь ищет правду своего рождения, а 10-летняя Вера, начитавшись романов, сбежала из дома. Мать их Софья и больной брат мужа Яков — единственные, кто подпирает собой прогнившие опоры и пытается связать врущиеся нити.

Спектакль поставлен без лепнины и новообразований. Голый реализм. Десятилетиями скомпрометированный метод с политической нашлепкой «соц» оказался вполне достойным и выглядел как лучшие картины передвижников. В строгой раме бытовых декораций Марта Китаева артисты, похоже, не работают, а живут. Ольга Яковлева, Олег Табаков, Евгений Киндинов, Андрей Смоляков, Надежда Тимохина, Наталья Журавлева, Андрей Зайков, Марианна Шульц, Сергей Безруков (последние — изумительные дебютанты) — сильный ансамбль, особенно в первом акте.

Все они в каком-то смысле последние. Одни — по возрасту, другие — в смысле подлости поступков, третьи — как образец чистоты и порядочности. Даже нянька (Наталья Журавлева) как константа жизни тоже исчезает. Легкий шторм вначале перешел в девятый вал, который «накрыл» всех. Конец мрачен.

 — А вы не боитесь, что людям будет трудно смотреть спектакль, не оставляющий надежды и в без того безнадежное время? — спросила я режиссера.

 — Надежда и есть в реализме, — сказал Адольф Шапиро.

Возможно, он и прав: знать цену этой жизни и, не пугаясь до смерти, называть вещи своими именами лучше, чем жить в тумане. Хотя кому как?

Марина Райкина, газета «Московские новости»